Олег Игоревич Кожин 
Игра в куклы

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66732126
«Игра в куклы»: Эксмо; Москва; 2022
ISBN 978-5-04-161601-4
Аннотация

Под этой обложкой повести, которые произвели фурор на конкурсе «Книгуру» – это «Драконье лето» и «Заповедник монстров», и новая долгожданная повесть про улицу Пушкина «Игра в куклы»!
Добро пожаловать на улицу Пушкина! Обычная, казалось бы, улочка… Но то кошки пропадают, то родители ходят гулять по ночам с куклами. А может быть, тут по соседству с ничего неподозревающими подростками живут монстры?

Олег Игоревич Кожин
Игра в куклы

© Кожин О., 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Драконье лето

Сима

Если откроешь дверь незнакомцу, он может похитить тебя или даже совсем убить. Сима знала: когда сидишь дома одна, к дверям лучше вообще не подходить. Но сейчас дома был папа, отсыпался после ночной смены. С папой ничего не страшно! Он может двенадцать раз поднять гирю правой рукой и десять раз левой и даже может сдвинуть шкаф, чтобы достать потерянный радужный шарик. Сима пробовала двигать шкаф, но силенок пока хватало только на табуретку.
Эту самую табуретку она, пыхтя от усердия, тащила с кухни. Дверной звонок дребезжал требовательно, но папа спал как убитый. Час назад заботливая Сима поставила ему в изголовье стакан воды и натянула на плечи ватное одеяло. Папа одеяло отпихивал и что-то недовольно мычал, но так и не проснулся. Когда запиликал мобильник, он просто придушил его подушкой. Даже глаз не открыл. А звонка в дверь он, наверное, и вовсе не слышал.
– Минуточку! – по-взрослому строго сказала Сима закрытой двери.
Нужно было встать на табуретку, заглянуть в глазок и спросить: «Кто там?» – этот нехитрый алгоритм Сима выучила еще в три года. А теперь ей почти четыре с половиной! Звонок притих, сменился настойчивым стуком.
– Доча, это я! Открой, пожалуйста…
Толстая дверь совсем не заглушала звонкий мамин голос. Он как будто звучал в самой прихожей и, усиленный подъездным эхом, гулко троился.
– Мамочка! – радостно воскликнула Сима, поворачивая защелку.
Она не встала на табуретку, не заглянула в глазок. Это незнакомцам нельзя открывать, а мама – знакомец! Мама удивится и обрадуется, что дочь такая самостоятельная, погладит ее по голове и назовет взрослой и помощницей, а папу назовет сплюхой! Защелка хрустнула, с той стороны мама нажала ручку, потянула на себя… Но дверь не открылась.
– Симочка, в чем дело?! Открой скорее! – настойчиво попросила мама.
– Сейчас, сейчас!
Старый замок иногда заедало. В таких случаях мама отчитывала папу за то, что он ленится сходить в строительный магазин, а папа говорил нехорошее слово. Со старым замком можно было жить – нужно было только надавить на него хорошенько и резко провернуть. Механизм дважды лязгнул вхолостую. Ручка заходила ходуном, затряслась дверь.
– Сима, в чем дело? Открой эту чертову дверь! – голос мамы звучал сердито.
– Да сейчас же, сейчас, мамочка!
Сима обиженно надула губки. Разве она виновата? Разве на нее нужно злиться, что замок плохо работает, а кое-кто опять не взял ключи? Сима бросила взгляд на тумбочку возле зеркала, где лежала забытая мамой связка, и вдруг опасливо отодвинулась в глубь коридора. Ключей не было. Она сама сунула их маме в руку утром, перед работой – звонко чмокнула в румяную щеку и вложила в протянутую ладонь связку. Дверь затряслась сильнее:
– Сима, я сказала, открой мне дверь, живо! Слышишь меня! Живо открой чертову дверь! Если открою я – будет хуже!
Сделалось холодно. Сима зябко обняла себя, потерла плечи. Ладошки оказались потными, и стало только хуже. Странно, но злой мамин голос не сделался тише. Мамин? А мамин ли это голос? Самым строгим в семье был папа, он и прикрикнуть мог – но мама? Мягкая, теплая, пахнущая выпечкой и духами мама? Даже когда они ссорились с папой, она никогда не повышала голоса! Сима придвинула табуретку и, пока не покинула решимость, отодвинула шторку глазка.
– Ты слышишь меня?! Я сказала, открой мне дверь! Впусти меня! Быстро впусти меня! Открой! Открой! Впусти меня в дом!
Сима отшатнулась и едва не сверзилась с табуретки. Коридор был пуст. Дверь вибрировала от ударов, тряслась ручка, захлебывался звонок, и голос, так похожий на мамин, говорил страшные, страшные, страшные вещи, но коридор был пуст.
– Открой дверь! Живо открой мне дверь, я кому сказала?! Ты не представляешь, что я с тобой сделаю, маленькая паршивка! Слышишь?! Впусти! Меня! Сейчас же!
За дверью выло и бесновалось то, что не было мамой. В комнате на кровати звездочкой раскинулся папа. Он негромко сопел и, казалось, ничего не слышал. Сима забилась в проем между стеной и шкафом, плакала и тряслась от ужаса.
Старый замок заедало. Иногда это было к лучшему.

Жан

Сильвера подкосило на третий день каникул. Тоха с Юркой играли на детской площадке в «лесенку», по очереди подтягиваясь на счет, и видели, как у шестого подъезда остановилась покрытая пылью машина «Скорой помощи». Спустя десять минут замученные санитары в мокрых от пота голубых робах, пыхтя и отдуваясь, вытолкали на улицу тележку с пациентом. Следом вышли молоденькая врачиха и понурый Серый. Они о чем-то коротко поговорили, после чего санитарка укатила в больницу, а Серый поплелся к друзьям на площадку.
Юрка, в очередной раз проигрывая, поспешил воспользоваться случаем. Пошел навстречу Серому, протягивая ладонь для рукопожатия. Тоха с победоносной ухмылкой завершил серию, зависнув на перекладине, гаркнул: «Семнадцать!» – и спрыгнул на землю. Взъерошил ежик рыжих волос, стянул промокшую майку. Полуденное солнце превратило небольшой петрозаводский двор в филиал пекла. Лишь на детской площадке, в жидкой тени пожухших тополей, можно было сидеть, не боясь получить тепловой удар.
– Привет, Серёня! Че кислый такой? Лимон съел?
– Сильвера в больницу увезли, – вместо приветствия промямлил тот. – С сердцем что-то. Он вчера звонит такой, говорит, типа молоко закончилось, масло, ну и всякое там. Я за списком продуктов зашел, думал заодно и полы помыть, как раз время подошло, а он в прихожей валяется. Сипит, глаза пучит, белый весь – чисто зомби! Я чуть на улицу не сквозанул!
В компании Серый был старше всех на целых два месяца, но на фоне друзей выглядел мелкотой. Невысокий, тощий, белобрысый, вечно обряженный матерью в дурацкие рубашки поло, у которых менялся только цвет и расположение кармана, он никак не тянул на восьмой класс. Тонкие губы его заострились уголками вниз, придавая лицу совсем уж обиженно-детское выражение. Приступ Сильвера Серый переживал как свой собственный.
Ивана Георгиевича Авдеева прозвали Сильвером из-за моряцкого прошлого и протеза, заменившего левую ногу от колена до стопы. Он не курил трубку и не пил ром, но от его морщинистого смуглого лица веяло солеными морскими брызгами. В глаза Сильвером его называли только мальчишки – знали: как бы старик ни хмурился, на самом деле прозвище ему льстит.
– Во как! – присвистнул Юрка. – Что врачиха сказала? Помрет?
– Сплюнь! – Серый замахал руками. – Он со мной за прошлый месяц не рассчитался, обещал в этом за два сразу. Такая засада, блин…
– Дааа… – с притворной грустью протянул Юрка. – Плакал твой иксбокс…
– Замолкни уже, блин! Хватит! – окрысился Серый.
– Пацаны, брейк, – примирительно прогудел Тоха. – Сильвер мощный дед, выкарабкается.
Запиликал домофон, и из третьего подъезда, сиганув через все крыльцо, вылетел Жан со спортивной сумкой через плечо. Из сумки торчала рукоять меча, перемотанная вытертым кожаным ремешком. Короткая широкая гарда щерилась боевыми зарубками. С виду как настоящая. И не скажешь, что вместо клинка – обшитая утеплителем трубка. Откинув с лица длинную соломенную челку, щурясь от яркого солнца, Жан оглядел двор. Заметив ребят, вразвалочку направился к площадке.
– Тоха. Юрец. Серый.
Жан хлопал протянутые ладони, точно пересчитывая друзей. Тряхнул головой, отбрасывая волосы, вроде как невзначай засветил золотую серьгу в левом ухе. Мочка все еще была красной и распухшей. Восьмой класс без троек в годовом аттестате дался Жану непросто, зато родители обещание сдержали. Родители Жана всегда играли честно, и это работало. Когда за выпускной аттестат без троек светит что-то по-настоящему крутое, любой мальчишка поневоле задумается.
– Оторвут, на фиг, в первой же драке. – Тоха щелкнул по серьге ногтем.
– Могут попытаться, – ухмыляясь, поправил Жан.
Тоха неодобрительно покачал головой.
– Слыхал, Сильвера в морг увезли?! – встрял Юрка.
– Чего несешь, трепло?! В больницу, а не в морг, – зло поправил его Серый. – Откуда бы он услышал? Пять минут назад «Скорая» уехала.
Жан нетерпеливо отмахнулся:
– Да Сильвер каждые полгода в больничку катается! Вы лучше вот что… Клео во дворе не видели?
Мальчишки помотали головами. Клеопатра – двухгодовалый сфинкс, лысая и уродливая, как все сфинксы, была любимицей родителей Жана и абсолютно домашней кошкой. Увидеть ее на улице можно было только в переноске, во время семейной вылазки на природу или поездки к ветеринару.
– Печалька… – Жан вздохнул, почесал макушку. – Дома духотища, все окна нараспашку, балкон нараспашку. Мамка думает, что Клео с окна навернулась.
– Не, ты все-таки дома поищи, – посоветовал Юрка. – В прошлом году тоже родители кошака потеряли. Я с ними весь вечер по подвалу ползал, а он, зараза, на балконе в коробку пустую залез и дрых там, пока не проголодался.
– Ты на треньку? – Тоха кивнул на сумку. – Бросай уже игрушки свои, давай к нам, в зал!
– Историческое фехтование – это жесткий и бескомпромиссный спорт для настоящих мужчин, – как по писаному отбарабанил Жан, неосознанно копируя манеру речи своего тренера. – Ты новые ролики с Битвы наций смотрел? Я тебе вчера «вконтактике» скидывал. Вот где жесть!
– Да видел. Ни фига не понятно, – скривился Тоха. – Толпа на толпу с палками и железяками – какой это, на фиг, спорт?! У моей бабушки в деревне старшие пацаны так после каждой дискотеки тренируются…
– Сравнил теплое с мягким! – Жан презрительно скривился. – Ладно, я поскакал. Вы это, если Клео увидите, постарайтесь поймать, лады?
– Лады, лады, – ответил Тоха за всех. – Серьезно, приходи в качалку, я тебя за десять минут вымотаю!
– Придешь к нам – вымотаю тебя за три!
Жан сверкнул улыбкой и быстро зашагал к выходу со двора. Тоха с Юркой вернулись к турнику. Серый, потоптавшись на месте, пошел с ними. Лето обещало быть долгим, жарким и чертовски скучным. Никто не мог знать заранее, что оно просто притворяется. Разве что Сильвер. Но он не дожил даже до вечера.

* * *

Клео не нашлась ни этим днем, ни следующим. Родители Жана, очень респектабельные и солидные люди, выглядели непривычно чумазыми и растрепанными – они облазили не только свой двор, но и с десяток соседских. Насквозь прошли подвал, заглянули за каждый мусорный контейнер, перетрясли все кусты. Жан не очень жаловал семейного питомца – Клео была кошкой взбалмошной и своенравной, в плохом настроении могла сильно оцарапать, буквально ни за что, – но ее очень любила мама, а маминых слез Жан не выносил.
Фото потеряшки он нашел без труда. В любом альбоме с семейных посиделок неизменно присутствовало пять-шесть кадров снисходительно-презрительной морды Клео. Поколдовав пять минут, Жан состряпал объявление. С трудом поборол жгучее желание оставить приписку «Кто найдет – заберите себе!», тяжело вздохнул и все же стер. Шутки шутками, а мама тосковала без Клео всерьез. Жан распечатал два десятка листов, вооружился степлером, сунул в карман рулон скотча и отправился окучивать ближайшие дворы.
Вечер выдался зябким. Столбик термометра, уже давно не падавший ниже двадцати градусов, вдруг откатился к отметке плюс пятнадцать. С Онежского озера, напившись прохлады, налетал не по-летнему стылый ветер, трепал волосы, забирался под футболку. Разбиваясь о каменные бока сталинских пятиэтажек, массивных, точно отдыхающие динозавры, он терял силу и не сильно донимал Жана, но стоило выйти из-под их защиты, как предплечья покрылись гусиной кожей, а затылок съежился.
Оставшуюся половину объявлений Жан хотел расклеить на основных беговых маршрутах. Каждый вечер в парке не протолкнуться от бегунов, велосипедистов и мамочек с колясками. Клео кошка приметная, если она была здесь, кто-нибудь наверняка запомнил. Может, ее даже подобрали, хотя в то, что сварливая Клео добровольно пошла в незнакомые руки, Жан верил слабо. Пригвоздив последнее объявление к дереву неподалеку от уличных тренажеров, он спрятал степлер в карман и уже совсем было собрался бежать домой отогреваться горячим чаем с вареньем, как его окликнули:
– Жанчик? Жанчик, а ты чего тут так поздно гуляешь? Мама-то, поди, обыскалась тебя?
Обладательницу скрипучего голоса Жан узнал сразу. Только один человек на всем белом свете называл его мерзким, противным, исковерканным именем «Жанчик». Клавдия Ивановна, сухонькая востроносая старушка, живущая двумя этажами ниже. Несмотря на вечные жалобы на боли в ногах, она всегда умудрялась быть в самой гуще событий. На каждом общедомовом собрании, на всех лавочных посиделках, в любом месте двора, где собиралось больше пяти человек, несмазанной дверью скрипел ее голос.
– Я в окошко смотрела – мама твоя по двору ходит, ищет тебя! И не стыдно?! Родители с ног сбились, а он тут шлындает!
Клавдия Ивановна завелась не на шутку. Ругать распущенную молодежь она считала своей прямой обязанностью, и повод для этого подхватывала любой, даже самый формальный. Жан собрал все терпение, всю заложенную родителями интеллигентность и ответил с холодной учтивостью:
– Она не меня ищет, а кошку. Клео наша убежала.
– Клеопатра убежала?! – заохала Клавдия Ивановна. – Ты подумай, а?! Ну такая славная кошечка, такая воспитанная, благородная – и туда же! Моя Альма ведь тоже убежала…
Только сейчас Жан заметил в сухих пергаментно-желтых руках мятые листы, исписанные ломаным детским почерком, и тюбик канцелярского клея. Клавдия Ивановна тоже развешивала объявления. Кошек у нее было то ли пять, то ли семь, по этому вопросу двор так и не пришел к единому мнению. Честно говоря, Жан знать не знал, как выглядит эта Альма, и слушал старушку вполуха, пока в нескончаемом потоке пустой болтовни не промелькнуло кое-что необычное.
– Что, простите? – переспросил он.
– Я говорю, у Анны Геннадьевны из семьдесят третьей пекинес такой маленький. – Клавдия Ивановна развела ладони, показывая размеры собачки. – Тоже сбежал! А звери – они ведь все чувствуют, все-все! Я по телевизору видела: в Японии перед землетрясением все кошки из города уходят! И собаки убегают, если не привязаны, а если привязаны, то воют так, что уж лучше бы их отпустить! А всякие там воробьи да вороны, уж на что глупые птицы, так ведь тоже бегут! Все бегут! Вот и наши побежали! Ой, что-то будет, ну точно что-то будет!
– Да ну, наши-то…
Жан не закончил, сообразив, что уже с неделю не видел ворон, облюбовавших кривую березу, растущую неподалеку от детской площадки. Да и голуби, эти вечно голодные курлыкающие крысы с крыльями, давненько не прилетали поклевать хлебных крошек, что высыпали рядом с мусорными баками заботливые пенсионеры. Кучка из черствых корок росла, крошки втаптывались в пыль, и никто не замечал пропажи большой голубиной стаи. Жан поймал себя на том, что прислушивается, не дрожит ли под ногами земля. «Тьфу ты, черт! – разозлился он. – Повелся на бабкины бредни, как последний лопух!»
Он наскоро распрощался с Клавдией Ивановной и, растирая руками плечи, поспешил домой, в тепло. Но даже в родных стенах, согретый обжигающе горячим чаем, он не мог до конца растопить холодные и тревожные мысли, прочно сидящие в голове, и все скакал с сайта на сайт, читая истории о животных, покинувших город накануне большой беды. Клео, Альма и пекинес Топа, три зверушки – уже тянет на закономерность. А ведь есть еще птицы. Ложась спать, Жан подумал, что пусть он будет выглядеть круглым дураком, но такими новостями просто необходимо поделиться с друзьями.

Серый

Когда не любишь белые ночи, против воли начинаешь радоваться пасмурной погоде. Серый знал, что еще неделя-другая – и даже самые косматые и страшные тучи не смогут полностью унять назойливый солнечный свет. Но сейчас, пока белые ночи не вошли в силу, подползающая к Петрозаводску гроза погрузила город в плотный сумрак, с каждой минутой становящийся все темнее и темнее. Родителей дома не было – мама засиделась с подружками, а папа работал в ночную смену, но Серый не чувствовал себя неуютно. Один дома он ощущал себя полновластным хозяином, правителем трехкомнатного королевства. Мог включить музыку на полную громкость, или смотреть фильмы ужасов, лежа в кровати в обнимку с миской попкорна. Мог питаться одними бутербродами, и никто не упрекал его, что он давится сухомяткой. Мог даже – о ужас! – пить молоко прямо из пакета! Узнай о таком мама – и не избежать неприятного разговора. Так что – да, Серый обожал оставаться дома один.
С балкона открывался приятный вид на парк, самую густую и заросшую его часть. Кутаясь в спортивную куртку, лениво глядя, как ветер перекатывает зеленые волны листьев, Серый через трубочку тянул холоднющий молочный коктейль и думал, какая же, в сущности, прекрасная вещь каникулы! Впереди ожидала целая прорва времени, которую следовало потратить на мороженое, походы в парк аттракционов и велосипедные прогулки. Умом Серый понимал, что девяносто дней – это не так уж и много: пролетят – и не заметишь. Но от молочного коктейля мысли покрывались коркой льда, а сердце, окрыленное ветром с ароматом цветущей сирени, звонко пело и пророчило бесконечное веселье.
Когда на улице стало совсем зябко, а трубочка в стакане захлюпала остатками, Серый решил перебраться в тепло. Уходя, бросил прощальный взгляд на парк и увидел Хана. Знакомая волчья фигура неспешно трусила по асфальтовой дорожке, вытянутой вдоль парка. Левое ухо разодрано в клочья в давно позабытой драке, правое победно торчит, могучий игольчатый загривок покрыт пепельной шерстью. Сильные кривые лапы с мощными, сточенными об асфальт когтями – лапы настоящего кочевника, не признающего оседлой жизни.
На улице Пушкина Хан появлялся пять-шесть раз в сезон. Измотанный, исхудавший, он благодарно отъедался объедками, что заботливо таскала ему не только детвора, но и взрослые, и снова убегал шататься по городу. В разное время его видели на Ключевой и на Кукковке, в Сулажгоре и даже на Птицефабрике. Людей сторонних вид здоровенной овчарки приводил в трепет, но местные Хана жалели и опекали как могли. Хозяин его, живший в соседнем дворе, умер года три назад, а с родственниками, хорошими и добрыми, но все же чужими людьми, гордый пес ужиться не сумел. Так и скитался по городу, чудом уходя от облав и переживая зимы.
Пес шел дерганой походкой, подволакивая заднюю лапу, и поминутно останавливался, крутя лобастой башкой. Серый сразу предположил худшее – кончилась песья удача, лохматый словил-таки отравленный дротик от собаколова! Будь Хан поменьше – лежать бы ему сейчас на обочине, пуская пену сквозь сомкнутые клыки, но раз идет, и, похоже, идет давно, значит, есть шанс, что закаленный бродяжьей жизнью организм победит отраву. Главное – успеть раньше собаколовов…
Последнюю мысль Серый додумывал, уже выбегая из подъезда. Как был, в потасканном спортивном костюме и растоптанных домашних тапках – только бы мама не увидела! – Серый обежал дом, выскочил со двора на улицу. Проезжая часть пустовала, лишь вдалеке ползли две яркие фары – не они ли преследуют Хана? Перебежав дорогу, Серый призывно засвистел, захлопал ладонью по бедру.
– Хан! Хан, ко мне, мальчик! Ко мне!
«Мальчик» уверенно доставал Серому до пояса, но, услыхав знакомый голос, вывалил розовый язык, улыбаясь широкой черной пастью, и вяло завилял репейным хвостом. Пес поковылял навстречу Серому, ткнулся мокрым носом в протянутую ладонь, приветливо лизнул. Серый заметил глубокие алые борозды на впалом боку. Три уродливые полосы лениво сочились кровью. Серый заглянул с другого бока – так и есть! Зеркально отраженные раны были и здесь. От сердца отлегло – значит, все же не собаколовы. А раны… ну а что раны? Заживут, Хану не впервой. Хотя такую серьезную трепку…
– Это кто же тебя так, мальчик? С медведем подрался, что ли?
Осторожно касаясь окровавленных боков пальцами, Серый пытался представить себе противника Хана. Выходило что-то среднее между тигром и динозавром. Хан нервно подергивал шкурой, но стоял смирно. Доверял. Лишь настороженно следил умными глазами за парком да шевелил ушами, прислушиваясь.
Серый тоже напряг слух. Подумал, а ведь в самом деле – вдруг обидчик Хана все еще здесь? В унисон его мыслям в парке зашуршала прошлогодняя листва. Быстро-быстро, словно кто-то большой бежал по ней, не особо стараясь двигаться бесшумно. Под невидимой лапой хрустнула ветка. «Под невидимой когтистой лапой, способной вспороть дубленую шкуру Хана», – поправил себя Серый.
Стало неуютно. Шум затих, и Серый понял: сколько ни вглядывайся – в парке не разглядеть ничего, кроме зелени кустов, переплетенной с зеленью деревьев. Он и не заметил, когда вечер перестал быть просто пасмурным и стал по-настоящему темным. Фонари не зажигались – конечно, в Петрозаводске сезон белых ночей, так любимых туристами! – под низкими кронами деревьев расползлись уродливые тени, похожие на паучьи лапы.
Низкий утробный рык раздался так неожиданно и так близко, у самых ног, что Серый испуганно подпрыгнул. Рычал Хан. Вонзив передние лапы в асфальт, пес не мигая смотрел на ровную стену кустов и с ненавистью клокотал горлом. Что-то шевелилось там, в сыром зеленом мраке. Нарочно похрустывало, шуршало, шелестело, тянуло хищные тени к мальчику и собаке, что, на свою беду, оказались на поздней улице одни. Совсем одни.
Не отрывая глаз от зарослей, Серый неловко попятился. Хан рычал все глуше, все яростнее. Правая нога соскользнула с бордюра, и Серый чуть не вывалился на дорогу. В последний момент поймал равновесие и удержался на самом краю. Обдав его взмокшую спину ветром, мимо, недовольно сигналя, промчалась красная «Ауди». Давящее чужое присутствие тут же исчезло. Серый постоял с минуту, прощупывая взглядом знакомый с детства парк, ставший вдруг таким опасным. Ничего. Никого. Руку поддела широколобая голова – Хан больше не рычал, требовал ласки и внимания. Серый рассеянно почесал его за ухом:
– Пойдем-ка, мальчик, приведем тебя в порядок.
Он сказал это больше для себя, чтобы услышать человеческую речь и успокоиться. Но вопреки всему звук собственного голоса посреди пустынной улицы заставил его задрожать так, что застучали зубы.

* * *

Раны обрабатывали в подъезде, сидя на холодных ступеньках. Пока Хан расправлялся с сосисками, Серый осторожно выстригал маникюрными ножницами подранные бока. Очищенные от шерсти раны выглядели еще страшнее – глубокие, длинные, вспухшие по краям. По-хорошему их бы следовало промыть, но Серый решил, что на такие подвиги собачьего терпения не хватит. Дома нашелся бинт и открытый тюбик «Пантенола». Серый выдавливал мазь на бинт и обматывал раны, перехватывая повязку под впалым брюхом.
Покончив с сосисками, Хан облизал ступеньки и кинул благодарный влажный взгляд на своего спасителя. Серый затянул последний узел, похлопал по костлявой спине. От рук воняло псиной – впрочем, псиной теперь вонял весь подъезд. Серый с тоской подумал, что надо бы вывести Хана на улицу, к его любимому месту за детской площадкой, но одна только мысль о том, чтобы вновь оказаться там, в темноте, скрывающей… скрывающей…
Серый чертыхнулся, подумав вдруг: а что, собственно, он там видел? Ну, бегал кто-то по кустам, да. Ну, шуршал громко. Ну, намял кто-то Хану бока. А дальше-то что? Есть собаки и покрупнее Хана. Взять хотя бы Берту, сенбернара из соседнего двора. Да ей Хан на один зуб! А в кустах любая болонка трещит громче двухметрового лося! В конце концов, никто не выскочил, не попытался их сожрать… Но тогда откуда эти противные ледяные мурашки по спине, стоит только вспомнить об этом? И ощущение враждебного взгляда – оценивающего, цепкого… Почему с такой тоской и надеждой смотрят глаза Хана? От кого ищет защиты бесстрашный бродяга?
Серый передернул плечами, скидывая неприятную дрожь. Сходил на кухню за веником, тщательно смел стриженую шерсть со ступеней. Хана отвел на самый верх, на пролет между чердаком и пятым этажом. Здесь было тепло и сухо и можно было переждать утро, не попадаясь на глаза взрослым. Хан нервничал, все норовил пойти за Серым, и огромного труда стоило уговорить его остаться. Огромного труда и еще одной пачки сосисок.
Вернувшись домой, Серый первым делом включил везде свет. Даже в туалете и ванной комнате. Было в парке что-то или не было, но со светом он чувствовал себя спокойнее. Серый включил телевизор, забрался с ногами на диван и закутался в одеяло. Он твердо решил дождаться маму и только потом ложиться спать. Даже самому себе Серый отказывался признаваться, что один, в пустой квартире, заснуть попросту не сможет.

Сима

Мама привела ее на площадку и сказала «Недолго». Она пекла рыбный пирог и приглядывала за Симой из окна. Видимо, ей казалось, что дочке нравится играть на улице. На жаре песок высох, стал рассыпчатым и никак не желал лепиться в куличики. Бесформенные кучки, десять штук в рядок, и Сима упрямо утрамбовывала в ведерко одиннадцатую. Жгучее солнце, от которого не спасала тень пластикового грибочка, утомило ее, даже косички висели бессильно, как умирающие от обезвоживания змеи. Сима мечтала о персиковом соке – на дверце в холодильнике стоял почти полный пакет, – но продолжала ковыряться в песочнице. Пустой подъезд наводил ужас, и Сима терпеливо ждала, когда по двору пройдет кто-нибудь из соседей, чтобы можно было пристроиться в хвост.
Сима не хотела расстраивать родителей. Когда папа отыскал ее за шкафом, бьющуюся в истерике, он неслабо перепугался. Не разбираясь во времени, Сима не могла сказать, сколько она там просидела, знала лишь, что это было очень-очень долго. Даже когда страшные крики прекратились, а дверь перестала трястись, Сима боялась вылезти из своего убежища и лишь тихо скулила – слезы закончились. Она долго не могла прийти в себя и до сих пор вздрагивала, слыша мамин голос, но так и не рассказала родителям о том, что ее напугало.
У турников околачивались старшие мальчики. Юра жил с Симой в одном подъезде, только на третьем этаже. Он был смешной, губастый и длинноносый. Юра называл ее мелкой и иногда угощал конфетами. Сима искоса поглядывала в надежде, что он соберется домой. С ним можно спокойно дойти хотя бы до третьего этажа, а если обогнать, то можно успеть добежать до пятого, только Юра все сидел на корточках и плевался на утоптанную землю.
Еще были рыжий Антон и Жан. Жан из них самый красивый, только прическа у него смешная, как у девочки. Рыжий Антон висел вниз головой, зацепившись за перекладину ногами и раскинув руки. Когда он раскачивался, Сима крепко зажмуривалась. Ей казалось, что он вот-вот сорвется. Мальчишки о чем-то горячо спорили. Мама, конечно, много раз говорила Симе, что чужие разговоры подслушивать нехорошо, но мальчишки не таились, так что она вроде как и не подслушивала.
– Ну конечно, ага! Баба Клава – авторитет!
Рыжий Антон кивнул. Получилось это очень смешно, потому что кивнул он снизу вверх. Сима хихикнула.
– Она ни одной передачи по «Рен-ТВ» не пропускает. Про пришельцев, про экстрасенсов, про барабашек всяких. Да у нее уже шарики за ролики давно заехали с этим телевизором!
– Пусть не авторитет, но она заметила, что птицы пропали, а мы не заметили, – рассудительно ответил Жан. – Так что шарики у нее еще о-го-го!
– Серьезно, птиц нет, – вставил Юра.
Сима огляделась и с удивлением поняла, что птиц действительно нет. Ни ворон, ни вездесущих голубей, ни даже нахальных воробьев. Сима с опаской покосилась на свой подъезд. Подъезд ответил ей безразличным взглядом тусклых, плохо вымытых окон. Поспешно отвернувшись, Сима перевернула ведерко с песком и принялась тщательно обстукивать его лопаткой. Мальчишки продолжали спорить.
– …да все кошки весной гуляют! Клео что, особенная? Нагуляется и придет…
– Тоха, ты вообще непробиваемый! – Жан начал терять терпение. – А как насчет Альмы? А Топа вообще пес – они тоже по весне гуляют? И вообще лето уже!
– Топа дурной, убежал и где-нибудь под машину попал, или бомжи его сожрали, – невозмутимо ответил Антон, от долгого висения вниз головой ставший уже не рыжим, а пунцовым. – Альма залезла под диван и сдохла. У бабы Клавы так воняет, что она и не почувствует. Как тебе такой ответ, а? Может такое быть? Может!
Он раскачался, ловко крутанулся, и приземлился на ноги, четко, будто точку в споре поставил. Юра снова сплюнул на землю и кивнул, соглашаясь. Жан беспомощно переводил взгляд с одного на другого, и Симе было его даже жалко, хотя она не могла понять, о чем вообще идет речь.
– Хорошо. Хорошо, – Жан упрямо сжал губы. – А с Ханом что?
– А кто его знает, – безразлично пожал плечами Антон. – Вон он плетется, сейчас посмотрим.
Из-за дома, припадая на заднюю лапу, ковылял перемотанный грязными бинтами Хан – бродячий пес, страшный и лохматый. Сима побаивалась его, хотя остальные малыши тягали его за уши и за хвост и он ни разу никого не укусил. Рядом с Ханом, почесывая его за ухом, шагал Сережа, очень вежливый и опрятный мальчик. Симе он всегда казался самым тихим из этой компании, которую Симин папа называл не иначе как «банда». Когда он их видел, то прямо так и говорил: «Вся банда в сборе!»
Ребята присели перед Ханом, аккуратно сняли одну повязку, принялись многозначительно цокать языками и перебрасываться короткими фразами, из которых Сима поняла, что пса кто-то покусал или поцарапал и что рана была «нунифигасебеваще!».
– М-дааа… – наконец протянул Антон. – Вот это уже странно, без вариантов.
– Ну, а мы что говорили? – Жан пихнул Сережу локтем. – У нас тут какая-то зараза прямо под носом таскает собак и кошек!
– И птиц… – многозначительно вставил Сережа.
– М-дааа… – повторил Антон, задумчиво гладя Хана по довольной улыбающейся морде.
– Что-то он дохлый совсем. Надо бы подкормить, – сказал Юра, поднимаясь. – У меня мамка куриных ножек нажарила. Сгоняю прихвачу парочку.
Сима поспешно засобиралась, вытряхнула из ведерка песок, покидала туда лопатки и поспешила к подъезду. Еле успела – Юра заметил ее и придержал дверь:
– Что, мелкая, нагулялась?
Он улыбался так искренне, что Сима вдруг выпалила:
– Юра, ты только быстро не беги, пожалуйста!
– Что? – не понял Юра, останавливаясь.
Потупившись, Сима пробормотала:
– Я с тобой пойду. Можно?
– Вот это новости! – удивился Юра. – Ну ладно, раз так. Пошли, проведу.
Сима едва не запрыгала от радости. Подъезд перестал казаться темным и мрачным. Стены посветлели, потолок больше не нависал, а тени в углах оказались всего лишь тенями. Сима шла рядом с Юрой и старательно гнала мысль о том, что то страшное, невидимое – вдруг оно совсем не боится Юры? Ведь Юра тоже еще не совсем взрослый.
– Ну и кого ты боишься? Бабу-ягу? Кого там теперь дети боятся? Зомби, может?
– Нет, – Сима затрясла косичками. – Я вообще никого не боюсь.
– А почему тогда в подъезд одна не заходишь?
Уши Симы запылали оттого, что ее так легко раскрыли. Она остановилась, глядя на Юру с вызовом:
– Это она!
– Кто «она»? – не понял Юра.
– Она! – Сима топнула ногой. – Та штука, что таскает кошек и собак! Она ко мне домой приходила! Она мамой моей притворялась и пугала меня!
– Постой-постой, мелкая! Ты что, слушала, о чем мы там болтали? – Юра положил ладонь ей на плечо. – Брось! Это ж ерунда все! Это игра такая!
Он мягко направил ее дальше, медленно пошел рядом, рассказывая, как несколько лет назад Жан, насмотревшись «Блэйда», повел их ловить вампиров в заброшенное заводское бомбоубежище. Как Серый вычитал в Интернете, что можно перекувыркнуться через пень и стать оборотнем, и как они два дня кувыркались в парке через низенькие, пожеванные гнилью пни. Как они играли в нашествие зомби с мальчишками из соседнего двора, разукрашивали лица и доводили до икоты местных старушек. Он убеждал ее, что пожирателя кошек не существует и самое страшное существо, живущее в этом подъезде, – это Николай Федорович, председатель совета дома и бывший директор школы. Юра оставил Симу у двери квартиры, сам позвонил в звонок и велел ничего не бояться. Но Сима знала – это не ерунда и не игра. Это все взаправду, и, если не быть осторожной, однажды жуткий невидимка снова за ней явится.

Юрка

Сидеть в пустом дворе, где даже птицы не поют, было неуютно, как на кладбище ночью. Не то чтобы Юрка знал, каково это, но представлял себе примерно так. Вроде бы и день, солнце печет, а все равно не по себе. Дома было не так жутковато, но неимоверно скучно. Комп надоел, в Сети стоял полный штиль, телик показывал какую-то ерунду для домохозяек.
Серый, жмот, уехал с родителями в деревню на все выходные, но приставку Юрке оставлять отказался, повез с собой. Вот какой человек ездит проведать бабушку и берет с собой приставку?! Тоху отец потащил на ночную рыбалку. Они предлагали захватить с собой Юрку, но тому эта комарино-костровая романтика совершенно не нравилась. Вся надежда была на Жана, но и тот уехал с семьей в Кондопогу, на юбилей к тетке. Обещался вернуться к вечеру, но то когда еще будет! Скука наваливалась на Юрку серым мешком, неподъемным и пыльным.
Из-под крыши дома донесся грохот кастрюль и послышались звонкие женские крики. Юрка с интересом поискал глазами окна квартиры. Пятый этаж, окна кухни открыты, белые занавески полощет ветерок. Скандалили Кабановы – буднично, по издавна заведенной традиции выходного дня. Кажется, тетя Валя распекала дядю Семена за пьянство, дядя Семен вяло оправдывался. Все это было настолько знакомо, что Юрка невольно усмехнулся.
Спустя пять минут дядя Семен выкатился на улицу. Серая от пота и грязи майка кое-как заправлена в треники с лампасами, рваные домашние тапки шаркают по пыльному асфальту. Плешивая макушка ощетинилась венчиком сальных волос, тощую шею оттягивала тяжелая золотая цепь с внушительным крестом, на плече синела старая армейская татуировка, в которой при желании еще можно было разглядеть контуры обнаженной женщины. Дядя Семен гонял фуры в Финляндию и обратно и всегда был при деньгах. Десять-двенадцать рейсов в год с лихвой закрывали все его нехитрые потребности. Пить дядя Семен давно бросил, но изредка давал слабину и срывался.
– Проветрись иди, алкаш! – крикнула из окна раскрасневшаяся тетя Валя.
– Коза! – обиженно крякнул дядя Семен, но тихо, чтобы жена, не дай бог, не услышала.
Вынув из кармана мятую пачку, подцепил сигарету слюнявыми губами и лениво поплелся к скамейке. Заметив Юрку, взмахнул рукой:
– Здорово, шкет! Как жизнь молодая?
– Здоров, дядь Семен. Нормально все.
– Ты дурак, нет? – наигранно обиделся дядя Семен. – Какой я те дядя? Сеня я! Просто Сеня!
Он развалился на скамейке, вытянув длинные мосластые ноги, ленивый и довольный, как уличный кот, запыхтел сигаретой. Выжженный воздух пронзила резкая табачная вонь. Юрка поморщился, но остался на месте. Ему нравился дядя Семен, его незлобивый взгляд на жизнь, добродушие и умение общаться на равных даже с детьми.
– Чего кричали-то? – спросил Юра. – Тетя Валя пилит?
– Те-тя Ва-ля. – Дядя Семен скорчил злобную рожу. – Коза твоя тетя Валя!
– Чего так?
– А того, что мужу! Родному мужу не верит! И кто она после этого?!
Выцветшие глаза его драматично закатились. Он с досады сплюнул под ноги, но тут же, смутившись, затер плевок тапкой. В присутствии Юры сигарету он прятал в ладони и стыдливо дымил в сторону,
– Не женись, шкет, – мудро изрек дядя Семен. – Хотя и то верно; уж если жена не верит, может, серьезно зря я эту гадость пил?
– Так а чего случилось-то?
Дядя Семен любил поболтать. Обычно он и в поводе не нуждался, были бы уши свободные. Но не сейчас. Сухие губы поджались, вытянулись в исчезающе-бледную линию. Пропитанные никотином желтушные пальцы вздрогнули предательски, роняя с сигареты столбик пепла. Бросая на Юрку странные косые взгляды, дядя Семен молчал непривычно долго и как-то гнетуще. Когда же наконец решился и посмотрел прямо в глаза, Юрку проняло до самого копчика.
– Слушай, шкет… ты вот веришь, что бывает чертовщина всякая?
– В колдунов, что ли? – не понял Юрка.
– Ты дурак, нет? В чертовщину, ну? Пара… в как его… в параненормальное веришь?
– Не знаю, – подумав, честно ответил Юрка. – Не встречал никогда…
– И не надо тебе такое встречать, – торопливо закивал дядя Семен. – А то поседеешь раньше времени. Ладно у меня и так волос нет, а и то…
Он взлохматил пятерней редкий венчик, седой уже лет десять как.
– А вы… в смысле ты… что-то видел? – насторожился Юрка.
Вспомнились тут же пропавшие питомцы, про которых рассказывал Жан, и странные шрамы на боках Хана. «Вот оно!» – подпрыгнул от радости внутренний сыщик. По телу разлился сладковатый страх. Как от фильма ужасов, виденного уже тысячу раз, но оттого не менее жуткого.
– Вчера ночью не спал… ну, знаешь, это… Вышел на балкон покурить. Белая ночь, на улице ни души, только на Набережной, слышу, куролесят. В парке листочки шелестят, прохладно так, красота… я уже докурил почти, повернулся, значит, чтоб домой зайти, а там оно… Такая, знаешь, морда… я даже не разглядел толком. Только вижу – зубы, зубы, зубы. И много так, и острые такие, зар-раза. И так близко ко мне, сантиметров тридцать…
На Юркиных предплечьях дыбом встали волоски. Вспотевшую спину лизнуло далеким холодом. Сжатые в нитку губы дяди Семена разошлись в щербатой улыбке, развеивая страх.
– Честно, струхнул я, аж глаза закрыл с перепугу, и все, что в легких было, все в эту морду прямо и выдохнул. А нечисть – она ж запаха табака не переваривает, ну и слышу, воздухом по лицу мне мазнуло – и по крыше, по крыше так – клац-клац-клац, вроде как ворона когтями. Только здоровая такая ворона. Я тогда глаза открыл – да прямо там и сел. Ноги ватные, трясет всего. До утра заснуть не мог. А утром моей рассказал, а она… ну, сам все слышал… Такая вот петрушка, шкет.
Упавший на землю окурок дядя Семен старательно затоптал ногой.
– Вот тебе крест, малой, видел эту пакость прям как тебя сейчас, – тихо сказал он. – А эта коза не верит! Ты-то веришь?
– Верю, дядь Сень, верю, – твердо сказал Юрка, спрыгивая с забора.
– Ты дурак, нет? Какой я тебе…
Но Юрка уже не слушал. Развернув бейсболку козырьком назад, он мчался к себе домой, на ходу набирая эсэмэску: «Иду на разведку».

* * *

Попасть на чердак можно было из любого подъезда, но сломанный, болтающийся на вырванной дужке замок имелся только во втором. Деревянная, обитая жестью дверь, пропуская Юрку, предупредительно скрипнула. Здесь, в двух шагах от пропахшей пылью тьмы, запал притух, и слабый огонек его трепетал, держась на одном лишь гоноре. Чертова эсэмэска, отправленная десять минут назад! В кои-то веки захотелось погеройствовать, стать в глазах всего дома не Юркой-клоуном, а Юркой – победителем неведомой нечисти! Какие теперь найти слова, чтобы объяснить друзьям, почему он вдруг передумал идти в разведку?!
Потную ладонь оттягивала толстая палка с грубой рукоятью – недоделанная бита, выточенная на уроке труда. Жан презрительно называл ее скалкой, но с ней Юрке было поспокойнее. Рассуждая логически, страшила эта, должно быть, не очень крупная. Кошек таскает, собак, но вот с Ханом не сладила, только бока подрала. Да и дядя Семен цел остался явно из-за своих размеров. В то, что тварь боится табачного запаха, Юрка не верил. А уж с тем, у кого силенок хватает только на кошек да мелких шавок, можно и палкой побиться.
Двускатная, обитая железом кровля держалась на толстых, покрытых красной краской балках. Влажный воздух от идущего снизу тепла и раскаленной на солнце крыши оседал мелкой росой на висках и над верхней губой. Под ногами проминался утеплитель, обволакивая кроссовки серыми клубами. Пыль была везде: лениво кружилась в падающих сквозь щели лучах, косматой бахромой свисала со стропил, плотным ковром неземных спор облепляла старую мебель, грудой сваленную возле выхода. Юрка ожесточенно тер свербящий нос, боясь неосторожным звуком выдать себя. Фонарик на телефоне включать не стал по той же причине. Впрочем, света, падающего из слуховых окон, с лихвой хватало, чтобы разглядеть даже самые темные углы.
Улица шумела автомобилями, далекой музыкой из кафешек Онежской набережной. Сквозь перекрытия доносились голоса жильцов. Где-то лилась вода, гремела кухонная посуда, бормотал телевизор. Хорошо знакомые звуки отпугивали страх, истончали его. Юрка вытер потные ладони о шорты и взобрался на центральную балку. Ее ширины хватало, чтобы идти, не заботясь о равновесии, а вид оттуда все-таки был получше. Мягко ступая по занозистому дереву, Юрка пристально вглядывался в серый полумрак. Вот это, впереди, человеческий череп? Нет… выцветшая оранжевая каска, забытая монтажниками. А что это за черная тень колышется под самым скатом? Привидится же такое! Всего лишь рваный кусок рубероида… Юрка тщательно исследовал закуток первого подъезда, вновь прошел мимо открытой двери второго и двинулся в глубь чердака. В неизведанное.
Ему хотелось ощущать себя отважным первооткрывателем диких земель, охотником за чудовищами, но чердак был миллион раз исхожен вдоль и поперек, и не было здесь места, способного удивить или напугать. Опасливо заглянув за угол, Юрка миновал третий подъезд. Осторожно переступая через разложенные на пути забытые молотки и клещи, прошел мимо четвертого. Разочарованно глазея по сторонам, остановился у закрытого выхода из пятого. Многообещающее приключение стремительно оборачивалось кромешной скукой. Оставалась надежда, что именно там, за поворотом в последний, шестой подъезд, обустроил свое логово пожиратель домашних питомцев. Крепче стиснув «скалку», Юрка решительно повернул за угол…
Оно действительно оказалось там.
Лежа на балке, скалился желтыми клыками высохший кошачий трупик. Кожа на Юркиных предплечьях пошла мурашками. Тонкие ледяные лапки быстро разнесли их по плечам, спине и затылку. Палка больше не казалась таким уж надежным и грозным оружием. С каждым шагом раздутые ноздри улавливали едва слышный душок тления. Так воняют дохлые вороны и крысы – и, должно быть, кошки. Еще одна мумия, обтянутая бесшерстной серой шкурой, валялась на полу. Клео. Юрка с трудом узнал пропавшую кошку Жана.
Надо было уходить прямо сейчас. Поворачивать и тихонько идти обратно, не забывая оглядываться через плечо. Но Юрка не мог. Смахивая со лба заливающий глаза пот, он крался вперед, чтобы увидеть наконец, что же за диковинное создание поселилось у них на чердаке. Мальчишеское любопытство пересилило страх.
На полу, утопая в пыли, лежали звериные тушки: голуби, крысы, кошки. Все сухие, как мумии, шкура да кости. Выпотрошенные грачи разбросали черные крылья. Щерились пустоглазые песьи черепа. Их не спасли ни клыки, ни когти. Таинственный зверь оказался сильнее и проворней.
С каждым шагом под слуховым окном проступали очертания чего-то крупного, темного. Солнце мешало разглядеть детали, и Юрка подался вперед, приложив ладонь козырьком ко лбу. Темное нечто шевельнулось лениво, зашуршал рвущийся утеплитель. С колотящимся в горле сердцем Юрка потрясенно уставился на широкое кожистое крыло с кривым зазубренным когтем на конце.
Тварь улеглась, замерла, вновь превратилась в сгусток черноты посреди витающей в воздухе пыли. Невыносимо хотелось ее сфотографировать, но Юрка это желание переборол. Щелчок камеры разбудит спящую тварь, а драться с ней, имея в руках одну лишь палку, не хотелось – существо оказалось крупнее, чем он рассчитывал.
Бесшумно, насколько это возможно, Юрка начал пятиться. Существо больше не шевелилось – похоже, дремало, – но лучше не рисковать. Свернув за угол, Юрка малость успокоился и пошел бодрее. Сердце забилось ровнее, убрались, втянулись обратно в кожу проклятущие мурашки. Только бегущий по спине пот оставался неприятно ледяным.
Поминутно оборачиваясь, Юрка миновал четвертый и вновь повернул за угол в третьем подъезде. Впереди уже должен был замаячить светлый прямоугольник выхода, но он все не появлялся. Дыхание сбилось, зашумела кровь в ушах. Этого не может быть, только не сейчас!
– Нет, нет, нет, – шептал Юрка, едва не срываясь на бег.
Спрыгнув с балки, он подскочил к закрытой двери, навалился плечом. Не тут-то было! Дверь скрипнула, но не поддалась. Кто-то закрыл ее снаружи. Дверь, которую никогда не закрывали, кто-то закрыл снаружи! Это было так несправедливо и обидно, что Юрка еле сдержался, чтобы не заплакать. С досады саданул кулаками по нагретому железному листу. Приложил губы к щели между полотном и косяком, позвал умоляюще:
– Эй, есть кто?! Вы меня заперли!
Чертыхаясь и вглядываясь в чердачный полумрак, выудил из кармана телефон. Трясущимися пальцами набил сообщение «заперли на чердаке тут дракон пойду через крышу», отправил друзьям. Помощи от них сейчас не дождаться, но мало ли… Уходить в самом деле придется через крышу, там есть пожарная лестница. Придется спрыгивать со второго этажа, но это лучше, чем выяснять, сможет ли дракон средних размеров одолеть мальчишку с палкой.
Коротко пиликнул телефон. Юрка открыл сообщение. Тоха писал: «Ты чего несешь какой дракон». Юрка почесал затылок и ответил: «С крыльями». Подумал секунду и добавил: «Пока еще небольшой». Он нажал «отправить», оторвал глаза от мерцающего экрана – и обомлел. Скалка выпала из ладони, глухо потонула в пыли. Дракон оказался не просто большим. Он был огромным.
Непонятно, как такая махина подобралась настолько тихо, но сейчас это было не важно. Подпирая рогатой головой кровлю, дракон раскинул черное полотно крыльев от края до края крыши. Желтые глаза светились голодом и тупой злобой. Матово поблескивала стальная чешуя. И зубы, дядя Семен не соврал – зубы были повсюду: кривые, похожие на щучьи, они торчали в несколько рядов, и меж ними сновали крохотные всполохи оранжевого пламени.
Распахнулась пасть, пронзая влажный воздух тонким, совершенно недраконьим визгом. Парализованный страхом, Юрка едва не проморгал, когда качнулась змеиная голова на длинной чешуйчатой шее. Он отпрыгнул в самый последний момент, откатился в сторону, тут же вскочил на ноги и в два прыжка достиг слухового окна. Разрезая ладони об острые кромки плохо загнутого железа, Юрка подтянулся и вывалился наружу, на обжигающе-горячие, крашенные суриком листы.
От драконьего визга, зависшего на одной высокой ноте, хотелось зажать уши. Поспешно втянув ноги, Юрка поднялся и, как ни был напуган, все же нервно хохотнул. Он перепутал подъезды. Никто его не запирал, открытая дверь была чуть дальше. Держась за ограждения, Юрка поспешил к первому подъезду. Там лестница, там спасение, там…
Он совсем забыл, что по пути ему попадется еще одно слуховое окно. Когда из ниоткуда выстрелило темное крыло и зазубренный коготь, ломая кость, вонзился в щиколотку, Юрка не почувствовал боли – одно лишь глупое удивление. Сила удара отбросила его к краю крыши. Под коленки толкнули ржавые перила, и Юрка, не успев испугаться, полетел навстречу асфальту.

Жан

На похороны явился чуть ли не весь двор. Так сложилось, что большинство жильцов знали друг друга если не поименно, то в лицо уж точно. Женщины прикладывали платки к мокрым глазам, мужчины хмурились, скупо перебрасываясь ничего не значащими фразами. У подъезда дремал до поры черный фургон с траурными лентами. Мир казался застывшим куском смолы, липкой и мутной. Не было шума, свойственного большим собраниям. Придавленные общим горем, жильцы разговаривали на пониженных тонах, ходили на цыпочках. Одно лишь солнце весело румянилось аппетитным оранжевым блином. Оно грело всю планету, и в его масштабах потеря одной маленькой жизни значила не много. Мальчишки стояли у фургона, чувствуя странное опустошение внутри. Будто то место, которое раньше занимал неугомонный, язвительный, вредный Юрка, теперь затопило ледяной водой.
– Даже ворон нет, – разглядывая грязные носки кроссовок, выдавил Серый. – Эта гадина и ворон сожрала…
Мимо, ведомые бойкой Клавдией Ивановной, проковыляли две сухонькие старушки из первого подъезда.
– Что за беда такая? Только-только Иван Георгиевич преставился… – скорбно кивала одна, с фиолетовыми волосами. – А мальчонка-то молодой какой, ай-яй-яй!
– Високосный год, – многозначительно воздела палец Клавдия Ивановна. – По телевизору показывали передачу – в високосный год всегда много людей помирает. В прошлый високосный у меня четыре подруги померли…
Знойный ветер лениво теребил пожухшие кроны деревьев. На газоне поникла трава. Мальчишки устали. От жары, от непривычных тесных рубашек и отглаженных по стрелочке брюк, от утешительных хлопков по спине, от скорбных лиц. Устали от горя и слез, хотя ни один из них даже под страхом смертной казни не признался бы, что плакал.
– Пошли? – хрипло предложил Тоха.
Жан сосредоточенно кивнул. Серый понурился, пряча глаза:
– Н-не могу! Не могу! Я… я мертвяков боюсь.
Он замотал головой, стыдясь своего страха, не в силах что-либо ему противопоставить.
– Это не мертвяк. Это Юрец, – сквозь зубы процедил Тоха, до белых костяшек сжимая кулаки. – Наш Юрец, слышишь?!
– Не могу, – еще ниже опустив голову, шепотом повторил Серый.
Нависнув над сгорбленным другом, Тоха яростно сжимал кулаки. Жан мягко взял его за локоть:
– Тоха, не надо…
Тоха зло стряхнул его руку, и на секунду Жану показалось, что драки не избежать. Глупой, абсолютно ненужной, какой-то совершенно детской драки. Но Тоха сплюнул на асфальт и, толкнув Серого плечом, скрылся в подъезде. Жан ободряюще похлопал друга по спине:
– Не кисни, все нормально…
– Ничего не нормально, – грустно вздохнул Серый. – Но я правда не могу. – Он помялся, теребя ворот рубашки. Покрасневшие глаза его влажно блестели. – Простись там за меня, ладно?
– Ладно, – очень серьезно кивнул Жан и нырнул в подъезд следом за Тохой.

* * *

Жан бывал в этой квартире миллион раз. Наверное, смог бы с завязанными глазами пройти в любую комнату, кроме спальни Юркиных родителей. В этой прихожей, встречаясь, мальчишки крепко, по-мужски, жали друг другу руки. На этой кухне была съедена, наверное, тонна бутербродов и выпито сто литров чая. В этой комнате они часами играли за компьютером, смотрели кино, делали домашку и стояли на ушах. А теперь здесь стоял гроб.
Мрачные взрослые ходили по квартире как тени. Вся в черном, стояла на балконе Юркина мама, похожая на смерть. Жан был рад, что не видит ее постаревшего лица, не видит красных, до дна выплаканных глаз. Он бы с радостью ушел отсюда, смалодушничал, как Серый, но Тоха клещом вцепился в его запястье и тащил за собой. Понурые взрослые тени разлетались с их пути. Страшный гроб делался все ближе и ближе.
Жан старался не смотреть, но все же увидел краем глаза – неестественно бледного, в каком-то нелепом пиджаке, в галстуке-бабочке. Да Юрка в жизни так не одевался! Жан зажмурился на секунду, представляя, что это просто кукла, манекен, а все происходящее – дурная шутка, до которых Юрка большой охотник. Но убитые горем люди, и согнутая спина Юркиной мамы, прячущей лицо в тонких дрожащих ладонях, и траурные ленты, букеты, свечи, тихие всхлипы – и сладкий тяжелый запах, – все это было настоящим, ужасным непоправимым настоящим.
Сложенные на груди руки Юрки оказались холодными и пластиковыми на ощупь. Жан словно потрогал покрытое воском яблоко, вынутое из холодильника. От этого сравнения его замутило, и он схватился за край гроба, чтобы не упасть. Откуда-то вынырнула крепкая рука, обхватила его за пояс и уверенно потащила прочь, подальше от этого кошмара, невесть как ставшего явью.
Поддерживаемый Тохой, Жан вывалился из подъезда, жадно хватая свежий воздух без примеси запаха смерти. Облокотившись на забор детской площадки, он глубоко дышал, унимая подползающую тошноту. Длинные волосы шторками повисли по обе стороны лица, скрывая его зеленоватый цвет. Тоха хлопал Жана по спине, дрожащим голосом бормоча что-то утешительное:
– Все хорошо, старик, все хорошо… я сам чуть в обморок не грохнулся… это все потому… это душно там просто, вот че…
Подошел Серый, смущенно переминаясь, встал рядом:
– Жан, ты как?
Жан оторвался от пахнущего нагретым металлом забора. Глаза его слезились, Серого он видел как сквозь пленку.
– Правильно сделал, что не пошел, – выдавил он. – Нечего там делать.
Что-то проворчал Тоха. Судя по тону, он был согласен, но признавать это напрямую не собирался. Серый подошел поближе, положил ладонь Жану на плечо:
– Что будем делать, пацаны?
– Что-что, – буркнул Тоха. – Ясен пень, полезем на чердак, найдем этого дракона и башку ему оторвем!
– Не полезем, – Серый помотал головой. – Не знаю, как у вас, а в моем подъезде старую чердачную дверь сегодня сняли и поставили новую, железную.
– Ну и что? – не понял Тоха. – Спилим замок и…
– Ты не понял? – перебил Жан. – Взрослые там были. Целая толпа взрослых. Они весь чердак перевернули и не нашли там ни фига! Ну спилишь ты замок – а дальше что? Какой толк от этого, если там уже нет никого?
– Баба Клава трепалась, что там кучу зверья нашли, – тихо сказал Серый. – Всех наших потеряшек. И птиц еще…
– Знаю… Ох, Жанчик, там же и Клеопатра ваша, и Альмочка моя. – Жан скривился, передразнивая скрипучий голос Клавдии Ивановны. – Она думает, что это Юрка. Они все думают, что это Юрка…
– И что теперь? – помолчав, спросил Тоха. – Не искать? Забыть про все? Пусть дракон этот, или что там… пусть дальше кошек таскает?
– А как ты предлагаешь его искать? Объявления по городу расклеишь?
Тоха и Жан переглядывались зло и беспомощно. Серый задумчиво покусывал ноготь большого пальца.
– Знаете, пацаны… А что, если он по-прежнему там?.. Ну, вдруг взрослые его просто не видят, а?
Друзья молчали, обкатывая странную, пугающую мысль. Широкие плечи Тохи дернулись, и он выпалил:
– Давайте решим, – вот прямо сейчас решим! – кому мы верим?!
– Чего тут решать? – Жан неловко отвел глаза. – Мы верим Юрке.
– Он хоть и балабол… был… но кошек этих точно не он убил, – поддержал Серый. – Взрослые могли что-то проглядеть, не придать значения…
– Значит, – с нажимом продолжил Тоха, – нам все-таки придется подняться туда самим. Все обшарить, все разнюхать и понять, что это за дракон такой. Надо выждать недельку, чтобы все успокоились, перестали за чердаком следить, и наведаемся туда…
– А если мы ничего не найдем? – неуверенно пробормотал Серый. – Что, на этом все и кончится?
– Нет, не кончится. – Жан задумчиво ковырнул землю носком туфли. – Мне кажется, все только-только началось.

Серый

Это казалось невероятным, но следы Юркиного убийцы действительно отыскались с помощью объявлений. Вечером, когда спала жара и с Онеги потянуло долгожданной прохладой, Серый вышел на улицу с планшетом под мышкой. Вид у него был на редкость самодовольный, но он все же терпеливо дождался, когда на площадку выползет хмурый Тоха и вернется с тренировки Жан. В тени пластикового грибка Серый триумфально уложил планшет на колени. Пальцы вернули экран к жизни, раскрыли заранее подготовленную страницу городского форума.
– И чего? – хмыкнул Тоха недовольно. – Ты нам объявления читать будешь?
– Сам читай, блин, – обиделся Серый. – Или буквы забыл со своей качалкой?
– Да тихо вы! – поспешил вмешаться Жан. – Что там у тебя? Что это?
Серый все буравил Тоху обиженным взглядом, но тот и сам понял, что перегнул, и помалкивал. Без Юрки на площадке ощущалась незнакомая ранее пустота. Не хватало его болтовни и подколок, кривой ухмылки и скептически изломанных бровей. Слишком тихо, слишком много свободного места, которое раньше умудрялся занимать один Юрка. Оттого и цеплялись друг к другу ребята, неосознанно пытаясь вернуть потерянную атмосферу дружеского подтрунивания.
– Ладно, замяли… – сказал наконец Серый. – Короче, это объявления о пропажах кошек, собак, всякой домашней живности. Вчера, перед сном уже, как молнией ударило! До двух ночи в Сети просидел, пока мамка в кровать не загнала. Вот зацените: «Разыскивается собака, порода пудель». А вот еще: «Пропала собака, пекинес». Улавливаете?
– И че? – не удержавшись, встрял Тоха.
– Через плечо! На дату смотри!
– Ну? Так это почти месяц назад было, в мае еще.
– Ой, какой наблюдательный! – пропищал Серый язвительно. – А теперь адрес смотри, Шерлок!
– Ну, Ригачина, дальше что?
– Вот дальше и смотри, баран!
– Щас за барана кому-то в рог дам, – пообещал Тоха.
– Хорош лаяться, серьезно. – Жан примирительно поднял руки. – Ну пропала псина на Ригачина? Там же заросли вдоль озера. Чудо, что люди не пропадают.
– Дальше, дальше читай! – Серый нетерпеливо постучал пальцем по экрану. – Вот Ригачина! И вот Ригачина! И снова – улица Ригачина! Пудель, пекинес, кокер-спаниель, опять пекинес… И все в мае! Одних собак восемь штук пропало, а вы тут мычите – что дальше, что дальше!
– Маленькие все! – сообразил наконец Тоха. – Слышь, Серёня, а ведь это в самом деле след!
– Я, между прочим, так и сказал! – все еще сердито проворчал Серый. – Кошек там тоже валом пропало. И еще попугай. Но этот мог и сам улететь. А еще вот…
Пальцы с обкусанными ногтями открыли новую страницу. Сайт «Столица на Онеге» кричал ярко-алым заголовком «На улице Ригачина пропадают собаки и кошки. Местные жители подозревают сектантов-сатанистов». Серый быстро проскроллил вниз, до картинки с огненной пентаграммой, явно вырезанной из какого-то фильма.
– Так-то там ерунда всякая. Одна бабка видела подростка в капюшоне. Кто-то в подъезде перевернутый крест нарисовал. Какой-то мужик тоже что-то там видел, то ли лужу крови, то ли краску кто пролил, не понять. Короче, никого, ясно-понятно, не нашли, а потом зверье перестало исчезать и все про это дело забыли…
– У них перестало, значит, а у нас началось, так, что ли? – Тоха наморщил веснушчатый лоб.
– К нам перекочевало, – кивнул Жан. – Смотри: если по Ригачина двигаться, получается очень удобно. Самый край города, с одной стороны – дома, с другой – уже парки, заросли всякие, а за ними Онега. Может, он среди деревьев прячется, а в город кормиться залетает?
– С каких это пор оно вдруг летает? – удивился Тоха.
– Юрец, – горько напомнил Жан. – Юрец написал, что дракон с крыльями.
Вновь стало тихо и неуютно. Под грибком вяло кружила одинокая, сомлевшая на жаре муха. От песка под ногами поднимался запах раскаленной пустыни. Серый отключил планшет, зачерпнул песок носком сандалии:
– И что это нам дает?
– У меня есть кастет, – невпопад ответил Тоха.
– Что ты несешь?! Какой кастет?! – выпучил глаза Серый.
– На Зареку пойдем, к Колену. Он как раз на Ригачина живет, и половина его шайки тоже. Поговорим – может, расскажут чего по делу.
– Поговорим… – автоматом повторил Серый.
Загар его стал бледнее на несколько тонов. Зубы вцепились в обгрызенный до мяса ноготь. Вожака пацанов с нижней Зареки звали Толиком. В том смысле, что звали его так мама и бабушка, и то не наверняка. Для пятнадцатилетки он был невероятно огромен и прозвище свое заработал в многочисленных драках. Толик любил добивать противника коленом.
– Серьезный замес. – Жан задумчиво теребил подбородок, поглаживая несуществующую бороду. – Вот что… не бери кастет. Без ничего пойдем.
– Без ничего… – вновь повторил Серый.
Грядущая перспектива самостоятельно искать встречи с Коленом замкнула в его мозгу какой-то контакт.

Тоха

Улица Ригачина вытянулась вдоль озера, но красивыми видами похвастать не могла. Отделенная от темного глянца Онеги производственными зданиями и неухоженными зарослями, она выглядела именно тем, чем и была – пыльными запущенными задворками. Отсюда было рукой подать до шумного центра и забитой туристами набережной, но Ригачина существовала как бы вне городской жизни. Здесь не светились завлекательные вывески клубов, сюда не водили приезжих, а дорога выглядела так, словно ее не ремонтировали со времен Великой Отечественной. Даже местные, казалось, не жили здесь, а обитали, готовые в любой момент сорваться и переехать.
По-настоящему родным это место было только мальчишкам, живущим в домах по четной стороне улицы. Замусоренные заросли стали их джунглями, а берег озера – пиратской бухтой. Они знали по именам всех окрестных сторожей и спросонья могли наизусть отбарабанить расписание их дежурств. Где моют бутылки бомжи и где вырыла нору беременная бездомная овчарка, в каком подлеске растут кусты смородины и во сколько по дороге проезжает последний троллейбус – для неугомонных маленьких исследователей на родной улице не было тайн и загадок. За своих они стояли горой, а случайно забредшим на их территорию чужакам не давали пощады. Идти сюда втроем, да еще и с пустыми руками, было чистым безумием. Потому Тоха все же прихватил с собой кастет.
От гостиницы «Карелия» они прошли дворами, заглядывая на детские площадки, забираясь в подвалы, проходя насквозь заброшенные дома. Шаг за шагом они исследовали все места обитания местных хулиганов. Здесь тоже не было птиц, и это сразу бросалось в глаза. Лишь однажды они встретили одинокую ворону, уныло клевавшую пустую пачку из-под чипсов и косившуюся на чужаков умным черным глазом. На площадках сидели скучающие мамочки с колясками, у подъездов вросли в скамейки вечные бабушки, провожающие мальчишек подозрительными взглядами. Коленовской ватаги не было нигде, и Тоха начинал нервничать. Запал, с которым он подбил всех идти на чужую территорию, потихоньку угасал. Кастет, свинцовым весом оттягивающий задний карман, больше не придавал уверенности. Хотелось воспользоваться случаем и уйти, не потеряв лицо, но в этот миг к ним, застывшим в растерянности посреди очередного двора, обратилась дородная старушка, протирающая лавочку в тени куста сирени:
– Вы, поди, Толика ищете?
– А? – Тоха не сразу понял, о ком идет речь.
– Полчаса назад убежали. Он своих бесенят в кусты повел. – Старушка многозначительно покачала головой на толстой шее. – У них там халабуда. Точно-точно!
Слушая, как Жан от лица всех вежливо благодарит старушку, Тоха едва сдерживался, чтобы не наорать на глупую каргу. Так не вовремя сунуть свой длинный нос туда, куда не просили, это надо уметь! Он тоже кивнул – в знак благодарности, которой не испытывал. Не скрывая разочарования, горестно застонал Серый. Деваться было некуда, мальчишки перебежали дорогу и скрылись в зарослях, плавно уходящих на улицу Онежской флотилии.
Буйное сплетение веток и некошеной травы не имело названия. Не парк, не сквер – остаток дикого леса как он есть. На кустах, траве и ветвях деревьев серебрились нити паутины, с повисшими нотами росы. Под ногами то чавкали размокшие листья, то хрустел валежник, то поскрипывала сухая утоптанная тропка. Птиц и здесь было пугающе мало. Высоко-высоко, теряясь в кронах, тоскливо чивиркала крохотная пичуга, да еще, отвечая ей, хрипло каркала ворона. Зато ребята видели белку, похожую на облезлую крысу с очень пушистым хвостом.
Тоха пер тараном, отводя руками ветки, проламываясь сквозь высокую, почти по самую грудь траву. Неимоверно чесалась кожа, и в голову лезли непрошеные мысли о клещах, но по зрелом размышлении Тоха приходил к выводу, что в свете грядущей встречи с Коленом возможные клещи – наименьшая из проблем.
Заросли раздались внезапно. Проломив частокол кустов, Тоха вынырнул на открытое пространство, отплевываясь и смахивая с лица налипшую паутину. Сперва он заметил ее – халабуду, невероятное сооружение из досок и толстых палок, прилипшее к старому тополю болезненным наростом. То ли шалаш, то ли вигвам – обшитая фанерой, картоном и кусками полиэтиленовой пленки халабуда возвышалась над землей на добрых три метра и служила ригачинским пацанам штабом, местом для игр, укрытием от дождя, а иногда и настоящим домом. По крайней мере пара босоногих, вихрастых, карамельно-смуглых то ли от загара, то ли от грязи выглядела так, словно жила здесь не первый день. Лишь сейчас Тоха увидел их – увидел их всех – и невероятным усилием воли подавил трусливое желание юркнуть обратно в кусты.
За спиной, неохотно расступаясь перед Жаном, зашумели кусты. Не оборачиваясь, Тоха почувствовал, как друг сбился с шага, но все же подошел, встал рядом, плечом к плечу. Тоха скосил глаза – губы Жана беззвучно шевелились, подсчитывая противников. Пятерых, вместе с Коленом, хватило бы за глаза. Но вокруг сложенного из веток костерка сидело человек двенадцать, не меньше.
Трое старших, в шортах и футболках, устроились на поваленном стволе березы, лениво перекидываясь в «дурачка» замусоленными старыми картами. С ними сам Колено, похожий на огра среди гоблинов – бритый наголо, с уродливым белым шрамом, навсегда приподнявшим левую щеку в недоброй ухмылке. Еще трое ремонтировали южную стену халабуды, скотчем заклеивая драный полиэтилен, приколачивали ржавыми гвоздями рассохшиеся доски. Кучка малышни лет десяти возилась у самого костра, вырывая друг у друга бутылку газировки. Они так и застыли, забыв о дележке, круглыми от изумления глазами разглядывая невесть откуда взявшихся чужаков. А еще кто-то невидимый возился в самой халабуде.
Вновь затрещали кусты, выплюнув изжеванного Серого. Тот вывалился на поляну, едва не упал, запрыгал на одной ноге, исцарапанными руками отряхивая рубашку. Наконец огляделся вокруг и тихо ойкнул. Этот испуганный возглас вернул онемевшую от такой наглости банду Колена в реальный мир. Все разом подобрались, напружинились. Один из старших, видно чином пониже, с готовностью соскочил с бревна, вразвалочку направился к ребятам. На его недоверчивой физиономии непонимание боролось с желанием выслужиться. Наигранное презрение светилось в глазах, губы, подражая вожаку, кривились в нехорошей усмешке, хрустели костяшки разминаемых пальцев. Но нет-нет, а взгляд его вдруг срывался, начинал обшаривать кусты в поисках засады.
– Оп-па-ся… – деловито протянул кто-то из мелюзги. – Ща Рыба им заяснит, че почем…
– Шнобель! – не отрываясь от карт, гаркнул Колено.
Услышав это, из халабуды выбрался тощий носатый мальчишка. Увидел чужаков, моментально оценил обстановку и юркнул в заросли на другой стороне поляны. Через минуту голос его звонко возвестил, что незваные гости пришли втроем и больше никто по кустам не таится. Колено безразлично пожал плечами и шлепнул на бревно бубнового валета. Сидящий рядом мальчишка почесал облезлый нос и отбился тузом. Бутылка с газировкой осторожно пошла по рукам, младшие готовились к зрелищу. Строители отложили инструменты, похватали лежащие на земле палки. Осмелевший Рыба подошел вплотную, демонстративно сплюнул Тохе под ноги:
– Че, заблудились, девочки?
Малышня одобрительно заулюлюкала, зафыркала, давясь газировкой. Тоха хмуро сверлил шестерку взглядом. Он мог вырубить его с одного удара, и, будь один, давно бы так и сделал, а дальше будь что будет. Но плечом к плечу с ним стояли друзья, и Тоха наступил гордости на горло.
– Мы к Колену пришли, – громко, чтобы услышал вожак, сказал он. – Разговор есть.
Колено никак не отреагировал, задумчиво разглядывая лежащие на бревне карты. Кастет в заднем кармане перестал казаться грозным оружием. По совести сказать, Тоха им ни разу не пользовался и полагал, что от простой палки толку сейчас было бы больше.
– А ты кто такой вообще?! Кого знаешь?! – пошел в наступление Рыба. – Ты Колену родственник, что ли? – Он обернулся к вожаку и заискивающе позвал: – Толян, тут к тебе типа в родню набиваются!
– Не знаю таких, – снимая с колоды верхнюю карту, промычал Колено.
– Во, слышал, ты… – начал было Рыба, но наткнулся на Тохин взгляд и подавился заготовленным ругательством.
Тоха и сам чувствовал, как глаза наливаются кровью, как шумят в висках, мешая думать, гулкие молоточки. Рыба выводил его из себя. Как наяву, виделся Тохе собачий хвост, которым тот вилял, стараясь угодить вожаку. Едва сдерживаясь, чтобы не выбить шестерке зубы, Тоха так сосредоточился на себе, что совсем позабыл о друзьях и потому немало удивился, когда вперед шагнул Жан:
– Чего вы балаган разводите? Сказали же, серьезный разговор!
Рыба тут же обрадованно переключился на противника поменьше:
– Слышь, патлатый, а тебе кто варежку разевать позволил?
– Тебя не спросил. – Жан выпятил грудь колесом, сжал кулаки.
– Фигассе! – Рыба прищурился, точно только заметил. – А ты еще и с серьгой? Ты че, баба, что ли?
Тоха мысленно выругался и попытался ухватить друга за руку, но не успел. Коротко, без замаха, Жан ткнул Рыбу кулаком в лицо. Рухнув на утоптанную землю, Рыба заныл, прижимая ладонь к расквашенному носу. Поняв, что мирные переговоры провалились, Тоха нацепил кастет. Хотелось наорать на самого себя за тупость и недальновидность. Следовало идти одному, как бы ни было страшно. Одному был шанс избежать драки. Соваться в это логово с Жаном и Серым было все равно что принести с собой две мишени.
Поляна взорвалась. Загалдели недовольные мальки, вскочили с мест, бросив недопитую бутылку. В чумазых руках, как по волшебству, появились палки и обломки камней. Слаженно бросились вперед строители. Спрыгнули с насиженных мест телохранители Колена. Лишь сам главарь оставался на месте, брезгливо усмехаясь начавшейся суете, да побитый Рыба отползал, бережно держась за кровящий нос.
– Жан, твою ж дивизию! – укоризненно ругнулся Тоха.
Плечом к плечу они ждали, когда их накроет волна первой атаки, и понимали, что эта атака будет и единственной. Ни сбежать, ни отбиться – ни единого шанса. И в этой суете как-то совсем выпал из внимания Серый.
– Хватит! Хватит! Стойте!!!
Он выскочил в центр, едва не наступив на ногу все еще лежащему на земле Рыбе. Срываясь на фальцет, голос Серого на мгновение перекрыл даже галдеж младших. Тощий, нескладный, в отглаженной рубашке с воротником-стоечкой, выглядящий невероятно глупо и максимально нелепо, Серый стоял, размахивая руками, как ветряная мельница. Такой пронзительностью веяло от его крика, что атака захлебнулась, распалась на части, застыла, недоуменно разглядывая безумного самоубийцу.
– Прекратите! У нас друг погиб! А вы… Как вам не стыдно!
Тишина разлилась по центру поляны, убегая от потрескивающего костерка. Тоха слышал, как гудит застрявший в кустах шмель. Ригачинские переминались с ноги на ногу, смущенно поглядывая друг на друга. Тоха осторожно потянул Серого за край рубашки, но тот раздраженно отмахнулся. Лицо его пылало праведным гневом, только кончики ушей белели окалиной. Впервые Тоха видел друга таким злым и бесстрашным. Жан тоже смотрел на Серого как на некую диковинку, вроде козы с двумя головами.
– И че? – тупо спросил один из строителей.
Над поляной пронесся шепоток. Все вдруг подумали: «А вправду, и че?» Пролетел и канул в кустах, хрустя мелкими ветками, обломок кирпича – Тоха едва успел отдернуть голову. Палки засвистели, рассекая воздух. Носатый малек Шнобель заголосил, как индеец. И в этот момент с бревна поднялся Колено.
– Ну харэ, да?! – рявкнул он, и все разом притихли.
Даже шмель в кустах решил, что выберется чуть попозже. Даже костер как будто стал потрескивать тише. Шлепнув карты на бревно, Колено тяжело пошагал к нарушителям спокойствия. Массивный, как шкаф, и такой же тяжелый, он возвышался над своей бандой на полторы головы. Тохе подумалось, что такого не свалить даже кастетом. Разве что каким-нибудь стенобитным орудием из книжек Жана. Возникло острое желание заслонить собой тщедушного Серёню, встать на пути великана, но Тоха знал – нельзя. Каким-то чудом Серый остановил бойню, спас их шкуры от множества синяков и шишек, а может, и от чего похуже. Не стоило нарушать хрупкий мир.
– Как он умер?
Колено навис над Серым, как скальный уступ, – вот-вот обрушится и погребет под тоннами породы. Толстые предплечья скрестились на широкой груди. Банда затаила дыхание. Чтобы заглянуть Колену в лицо, Серому пришлось запрокинуть голову. Но смотрел он смело, с вызовом:
– Его убило что-то… нечто… Сначала оно всех собак и кошек перетаскало, а потом Юрец его нашел, и… Оно его с крыши столкнуло, чтобы все подумали, что он сам упал. А он не падал! Этот… эта… штука эта – она его убила!
Поначалу сбивчивый, рассказ Серого выровнялся, побежал стремительной речкой. Ригачинские слушали молча, и на их бледных лицах Тоха читал узнавание. Беда была у них, беда их коснулась – этого нельзя было не заметить. Даже Рыба, кое-как утерев кровь с лица, смотрел на ребят с сочувствием.
– Пошли.
Колено мотнул бритой головой, указывая направление, и двинулся за халабуду. Осторожно, поглядывая на расступившуюся банду, мальчишки гуськом потянулись за ним. Стоило чужакам уйти, как маленький лагерь зажил своей обычной жизнью. Застучал молоток, лихо зашлепали замусоленные карты, тонкие голоса мелюзги заверещали, требуя «отдать газяву».
Шли недолго, минуты две-три. С нового места хорошо просматривался лагерь, но звуки долетали приглушенно. Здесь было почище – ни валежника, ни поваленных деревьев, даже трава как будто… Тоха пригляделся внимательно – так и есть, траву недавно стригли. Неаккуратно, чем попало, желая хоть как-то облагородить именно этот участок леса. Почему? Что-то было в нем такое неправильное, но Тоха никак не мог уловить, что же. Колено нагнулся, голой рукой выдрал кустик крапивы – даже не ойкнул – и отшвырнул в сторону. У его ног лежал увесистый валун, с криво намалеванным оранжевой краской словом.
«БАРСИК», – прочел Тоха, и все тут же встало на свои места. В разных местах небольшой поляны торчали камни, сложенные из кирпичей пирамидки, кресты из веток. Все с именами мертвых питомцев. Всего могил десять-пятнадцать, с мисками-плошками, оберегами из веток и ниток, резиновыми игрушками и пластиковыми косточками. Возле молоденькой ели, забившей всю окрестную траву, высился небольшой могильный холмик, украшенный листьями, увядшими одуванчиками и цветными лентами. Поверх высохшей земли крупной галькой выложили:

ЦЫГАН

– Барсик – это наш, дворовый котяра был. Мы его в натуре всем двором подкармливали. Он самый первый пропал, еще в начале апреля, – гулкий голос Колена рассказывал ровно, бесстрастно. – Тогда еще потеплело резко так. Ну, мы решили, что он загулял, типа даже не парился никто. Ну, пропал и пропал, шут с ним. Потом у Гарика кошка исчезла, Хлоя. Ну тоже, подумали, сбежала, бывает, че. А потом понеслось. День через день – то кошак исчезнет, то шавка какая-нибудь.
– Птицы? – уточнил Тоха.
– Я тебе больше скажу – и птицы, и крысы еще. – Колено кивнул. – Это мы после все вместе связали. Первое время на бомжей думали, даже вломили парочке, чтобы не ошивались тут. В газете про сатанистов писали, только это все лажа. Нет у нас тут никаких сатанистов и не было никогда.
Свои эмоции Колено скрывал мастерски. Но, видно, тема была для него болезненной, нет-нет да прорывались наружу затаенная злость и обида. Тогда до хруста в костях сжимались кулаки-кувалды, а косматые брови угрожающе надвигались на переносицу.
– Потом уже начали замечать всякое… Она ведь дерзкая, зар-р-раза. Ей нравилось, что мы за ней носимся, носом землю роем. Игралась она с нами так, типа… Под конец так уже просто издевалась. Начала нам трупы подкидывать, прямо в лагерь. Приходим раз – а тут тушка Барсика, сухая, как мумия. Мы его только по уху узнали, оно у него очень приметное, рваное такое… было… Сидим в засаде день – ни черта. На ночь расходимся – с утра новый подарочек. Мы все обшарили, чтобы эту тварь выловить, но ее ж не найдешь так просто…
– Колено, – осторожно спросил Тоха, – а почему «она»?
– Наш друг, тот, который умер, видел дракона, – встрял Серый.
– Дракона? Сам-то понял, что сказал?! Драконы – они вон какие! – Колено дернул левой половиной лица. – Мы все подвалы обшарили, все чердаки, все заброшки. Весь лес прочесали. Какой, в баню, дракон?! Где ему тут спрятаться? – Он помолчал, собираясь с духом. Чувствовалось – то, что он собирался сказать, давалось ему непросто. Голосом неожиданно тихим Колено сказал:
– Это ведьма, пацаны.
Переспрашивать было рискованно: Колено запросто мог обидеться, а обидевшись – полезть в драку. Но они пришли сюда, чтобы узнать о чудовище как можно больше, и принимать на веру первые же слова… в общем, Тоха рискнул:
– Откуда знаешь?
Колено, против ожидания, психовать не стал, кивнул понимающе:
– Мелкие из ватаги ее видели. Не все, но некоторые, и не по одному разу. Я ее и сам видел, ночью.
Он замолчал, деловито сунул руки в карманы, но Тоха успел заметить, как трясутся его пальцы. Это казалось невероятным, но Колено, в одиночку выходивший на пятерых противников, боялся. И ведь немало времени уже прошло, не вчера все случилось, однако воспоминания оказались настолько яркими, что Колено побледнел, как покойник. Тоха заметил это, несмотря на загар и грязь.
– Встал как-то ночью, башка чугунная, пить охота, да и в туалет надо бы. Пока все свои дела сделал, проснулся немного, ну и думаю – а чего меня разбудило-то? Слышу, по окну ветка скребет, противно, аж мураши по спине. Так скрррр! – и тук-тук-тук, постукивает. Ну, думаю, надо окно открыть да отломать ее к чертовой бабушке. И полез же, слышь?! Полез, первую раму открыл. Потом думаю – стопэ! Какая, на фиг, ветка?! У меня пятый этаж, а все высокие тополя еще в прошлом году спилили! Я к стеклу прислонился… а оттуда она! Вниз головой висит, пялится на меня. Глаза красные, зубы кривые, слюнявые, морщинистая, как шарпей. И вооот настолечко от меня!
Толстые пальцы с нестрижеными ногтями показали крохотный зазор, в который едва ли пролезло бы лезвие ножа.
– Я чуть в штаны не наделал. Все не мог понять, как я ее не заметил – ведь все же на ладони, а она прям к стеклу прилипла, и слышу, вроде как в голове у меня стук ветки этой, и мысль одна и та же: надо открыть окно, надо открыть окно, открыть окно и сломать чертову ветку. И руки, слышь?! Руки сами тянутся к шпингалету!
Последние фразы Колено практически кричал, схватив Тоху за плечо и брызгая слюнями. По пальцам его сбегала дрожь, передавалась Тохе, и он невольно заразился страхом той апрельской ночи, тоже затрясся, представляя, как жутко, должно быть, когда тебя заставляют делать что-то против твоей воли. Наконец Колено притих, закончил чуть ли не шепотом:
– Не знаю, почему я ей не открыл. Реально не знаю. Стою ни жив ни мертв, а сам глаз оторвать не могу. Тут она, по ходу, поняла, что я ее вижу, и такая раз! – и пропала! Так что ведьма это, пацаны. За базар отвечу – ведьма. Я если до старости доживу и помирать буду, то и тогда эту рожу страхолюдную вспомню.
Тоха в смятении потер нос. История отдавала сильнейшим бредом и, расскажи ее кто другой, не вызвала бы ничего, кроме недоверчивой усмешки. Имело значение еще и то, как рассказывал Колено и как он при этом выглядел. А выглядел он неважно. Ну и самое главное – Юрка… нужно было искать любые зацепки.
– Так это… кхммм… ведьма. – Тоха не знал, куда глаза прятать. – Как вы ее прогнали?
– Никак. – Колено невесело усмехнулся. – Она сама ушла. Грохнула Цыгана и пропала, будто ее не было никогда. Я думаю, она на зверье мелком отъедалась, силы набирала, а потом на крупную дичь перешла. Она ведь неспроста ко мне тогда приходила. И вокруг мальков не просто так ошивалась.
Тоха похолодел от внезапной догадки. Челюсти свело, язык онемел, со дна желудка поднялась едкая горечь. Оцепенели и Жан с Серым, словно их парализовало. Безумные слова «дичь покрупнее» стучали в голове. Не может быть, этого не может быть, этого не может… В одной из могил лежала не собака, не кошка, не попугайчик, не золотая рыбка и не хомяк. В одной из могил лежал…
– Цыган – он кто был? – как сквозь вату услышал Тоха собственный голос.
– Малек детдомовский. Летом сбегал от них постоянно и с нами тусовался. Иногда по нескольку дней здесь жил. Лет девять ему было, что ли… Вызвался в одиночку ночью покараулить. Вот как мумий в кино показывают, вот такой он был, когда мы его нашли… Ведьма его высосала. Вчистую.
Колено присел у могилы, поправил пару камешков. Тоха смотрел сквозь него. Перед глазами мелькали телевизионные новости, фотографии в газетах и репосты «ВКонтакте», с которых улыбался маленький лопоухий мальчишка с глупой короткой челкой на обритой голове. Смуглый, белозубый, он и впрямь походил на цыганенка. Больше месяца его искал весь город – полиция, охотники, волонтеры… а он все это время был здесь. В неглубокой яме, присыпанной землей и камнями.

* * *

В обратную сторону их провожал Шнобель. Оказалось, если не переть буром, можно отыскать вполне удобные тропки, натоптанные ватагой за долгие годы игр в штабе-халабуде. Вся дорога заняла не больше десяти минут, и после нее не пришлось вычесывать из волос листву и паутину. Тоха едва ли замечал все это, двигался на автомате, вслед за проводником подныривая, перепрыгивая, придерживая ветки. Из головы все не шли последние слова Колена. Тоха предложил им поквитаться с тварью всем вместе. Ригачинские были грозной силой, и никакому чудовищу, будь оно ведьмой, или драконом, или даже чертом лысым, не устоять против толпы диких, любящих и умеющих драться мальчишек.
Тоха предоставил говорить Серому, и тот рассказал все как надо. Про кошек, и про Хана, и про Юрку еще раз, хотя это было чертовски, почти физически больно. Главное – донес, не расплескал: им известно, где тварь устроила логово. По крайней мере, где оно было раньше. Но на Колено это не произвело ровно никакого впечатления. Бритая голова качнулась из стороны в сторону, взгляд спрятался между стоптанных сандалий, зарылся в прошлогодние листья и хвою.
– Не, пацаны, дальше сами. Все, что знаю, рассказал, больше сказать нечего. И помочь больше нечем. Теперь это ваша забота, а мы свою жертву уже принесли.
– И что нам делать? – тупо спросил Тоха тогда.
– Ждать, – философски ответил Колено. – Ждать, пока она нажрется, выберет себе жертву и свалит от вас подальше.
– Какой «подальше»?! – взвился Жан. – Мы на Пушкина живем! Она от вас меньше чем на пять километров убралась! Что ей мешает обратно вернуться?
Поразительно спокойный, Колено вновь стерпел явное неуважение.
– Нет, не вернется, – просто сказал он, и Тоха почему-то сразу ему поверил.
– Уверен? – спросил он.
– Уверен, – кивком подтвердил Колено. – Чувствую.
На этом все и закончилось. Они не узнали, как победить чудовище. Зато узнали, как ему проиграть.
У дороги Шнобель придержал Тоху за руку. Серый и Жан тоже остановились. Мелкий смотрел на них снизу вверх, сновал по лицам живыми черными глазами. Наконец решился:
– Это не ведьма, Колено гонит все. – Он трубно высморкался, зажав нос пальцами. – Рыба тоже ведьму видел, ага. И еще Риня. Но Риня свистит как дышит. Ниче он не видел! А я видел, и это не ведьма.
– Что ты видел? – Тоха подался вперед, ловя каждое слово.
– Ящер это. Он ко мне в комнату хотел залезть, я еле форточку успел закрыть! По стене полз, прикиньте?! Цеплялся когтями за кирпичи, вот такими когтищами! – Шнобель указательным пальцем чиркнул по своему запястью, отмеряя ладонь. – Весь в чешуе, и глаза как фары, тока красные! Прямо по стене полз!
Шнобель рассказывал, не замечая, что у него подергивается уголок рта. И тогда Тоха, леденея от ужаса, подумал: а что, если их двое – ведьма и дракон?! Он обкатывал эту мысль и так и этак всю дорогу до дома, но друзьям догадку озвучивать не стал.

Жан

Несмотря на распахнутые окна, в зале пахло застарелым потом и пылью. Народу пришло мало. Летом посещаемость всегда падала. Две пары вяло сходились один на один под присмотром руководителя клуба. Формально Денис Владимирович Антонов тренером не был, но натаскивал новичков именно он. Возраст за третий десяток и участие в статусных боях делали его авторитет недосягаемым.
Спарринг-партнера под стать сегодня не нашлось, и Жан вот уже полчаса в одиночку скакал вокруг Черного Рыцаря – напольной груши, с криво намалеванной щелью забрала и злыми глазами за ней. Безопасный спортивный меч – обшитая поролоном длинная тяжелая палка – охаживал кожаные бока. Возвышаясь над Жаном на добрых две головы, Черный Рыцарь лишь изредка покачивался, получая прямой удар ногой.
Рубиться с грушей не самое веселое занятие, к тому же отвлекали тяжелые мысли о Юрке. Жан срывался, делал глупейшие ошибки, поскальзывался на ровном месте. Глухо ругаясь сквозь стиснутые зубы, он злился на себя и на весь свет. Антонов, заметив его настроение, оставил старших ребят, подошел к груше:
– Ну? Жан, рапирой в жбан, чего нос повесил? Как твой достойный соперник?
– Черный Рыцарь всегда побеждает, – буркнул Жан.
Антонов усмехнулся дежурной шутке, потрепал его за плечо:
– Ладно, не хандри. Если в пятницу никого в твоем весе не будет, сам с тобой поспаррингуюсь, обещаю. Добро?
Жан сунул меч под мышку и торжественно пожал широкую ладонь. На мгновение лицо его посветлело, но брови тут же сошлись над переносицей, а губы сжались в упрямую полоску. Юрки больше нет, а тварь, что убила его, все еще жива. Свила гнездо в их доме и только ждет удобного случая…
– Денис Владимирович, как убить дракона? – неожиданно даже для самого себя выпалил Жан.
– Что? – Карие глаза тренера недоверчиво округлились.
– Ну, я это… в смысле… – смущенный своим порывом, Жан замялся. – Ну, вот если бы драконы в самом деле существовали? Вот как с ними сражаться?
К его удивлению, тренер оживился. Почесывая небритый кадык, прищурился, будто вспоминая что-то:
– Интересный вопрос! Я до того, как профбоями увлекся, тусовался, прости господи, с толкиенистами. Так вот, как-то в Хибинах делали ролевую игру по «Ведьмаку». Ты читал «Ведьмака»?
– Играл, – кивнул Жан.
– Не, это не совсем то. В книге есть эпизод, когда Геральт с кучей других охотников за удачей едет ловить дракона. Ну так вот, на той ролевке отыгрывали эту сцену. Сшили, значит, здоровенный такой костюм дракона, метра четыре в длину! Семь человек в нем сидело! Мастера тогда так рассуждали: дракон зверюга здоровая, шкуру ему за просто так не пробьешь. Но! – Тренер многозначительно поднял палец: – Должны и у такой скотинки быть уязвимые места, верно? Ну и по зрелом размышлении решили: во-первых, глаза. Какой бы здоровый ты ни был, а глаза у всех не больно-то прочные, так? Еще брюхо – оно тоже у всех одинаково мягкое, ребрами не защищенное. Вроде как проскользнул между лап – и в пузо мечом коли. Что-то там еще было… запамятовал… – Нахмурившись, Антонов поскреб редеющую макушку. – А! Точно! Сочленения всякие – ну, там, где лапы из тела растут. Грубо говоря, в подмышку бить надо было. Тоже здравая мысль – там никакой природной защиты быть не должно, она при ходьбе мешать будет. И крылья, конечно же. Крылья штука хрупкая: повредишь – и дракон летать не сможет. Правда, менее опасным от этого не станет…
– И сколько вам человек понадобилось, чтобы его убить?
– Тридцать, кажется… может, чуть больше. По всему полигону собирали! – Денис Владимирович довольно улыбнулся воспоминаниям. – Только мы его так и не убили. Это он нас убил. Покрошил всех в мелкий фарш! Такая бойня была – песня просто! А ты это к чему вообще?
– Да так… – не найдясь с ответом, Жан пожал плечами.
– Ну, датак, значит, датак, – не стал выпытывать тренер. – Ладно, хорош филонить. Давай-ка: в ногу показал, в голову ударил. Понял? Отрабатывай! И завязывай уже его пинать, не на бугурте.
Улыбаясь, тренер вернулся к старшим ребятам. Жан зубами подтянул ремни креплений на щите и принялся атаковать безответную грушу. Он отступал и набрасывался вновь, с хлестким чавканьем вбивая меч в Черного Рыцаря. Глядя в нарисованные злые глаза за нарисованным забралом, Жан видел пустые зрачки неведомого чудища, дракона, чудом выжившего в мире компьютеров и сотовых телефонов. Жан лупил его что было силы, стискивая зубы, когда отдача простреливала болью натруженное запястье. В ушах все звучал голос тренера:
«Это он нас убил».
«Он нас убил».
«Он нас…»

Тоха

Во дворе мало кто знал, что Тоха умеет играть в шахматы. Еще меньше людей знали, что играет он весьма неплохо и даже выигрывает у своего дедушки, мастера спорта по шахматам, одну партию из пяти. О том же, что Тоха немного близорук и надевает очки, когда сидит за компьютером или, как сейчас, играет с дедом, во дворе не знал никто.
Разделенные доской, дед и внук сидели друг напротив друга, расставляли деревянные фигурки. Любой, кто взглянул бы на них в этот момент, непременно обратил бы внимание на фамильное сходство. Широкие покатые плечи, длинные пальцы, веснушчатые физиономии, картофельные носы. Они даже чай пили одинаково – шумно прихлебывая из больших кружек. И еще у обоих были очки: у одного – в старой черепаховой оправе, потертые, боевые, у другого – в модной стальной, практически без единой царапины.
Дерево стучало о дерево, пахло абрикосовым джемом и старым лаком. Тоха выстроил ровный ряд черных пешек, шумно, с хлюпаньем, отпил обжигающего чая. Его пожилой двойник неторопливо устанавливал на доске строй белых. Давний ритуал, который нравился им обоим, сегодня раздражал Тоху своей неторопливостью. Кресло сделалось неудобным, угловатым. В попытке хоть как-то устроиться Тоха весь изъерзался. Дед это видел, хмурил дикие седые брови, но не торопил. Знал: если внуку понадобится совет, спросит сам. С доверием у них был полный порядок.
В коридоре невыносимо громко тикали настенные часы. Грохотали как куранты. Тоха раньше не замечал, насколько они шумные. Время шло, а дед только-только начал ставить пешки. Тоха весь извелся, наблюдая, как меееедленно занимает клетку очередной безликий воин с круглой деревянной головой. Наконец, не выдержав, Тоха сказал:
– Дед, вот ты в погранвойсках служил и вообще…
– Ну, служил. – Старик качнул головой, потянулся за пешкой.
– Ты контрабандистов ловил, в настоящем бою был, даже ранение имеешь…
– Ну, имею.
– Вот скажи, как ты… – Тоха замялся, подыскивая слово. Очень уж ему не хотелось произносить вслух… Не найдя ничего более подходящего, Тоха покраснел и выпалил: – Вот когда страшно – по-настоящему, что аж живот крутит, – а сделать все равно надо, как ты это делал?
Вчера он проигрывал этот разговор в голове, и все получалось складно. Тоха спрашивал деда, где тот черпал силы, откуда брал решимость, чтобы перебороть страх, от которого позорно трясутся коленки. Но по части разговоров хороши были Серый и Жан. У Тохи заготовленная речь смешалась, перепуталась, распалась на нечленораздельное мычание. Но дед понял. Он очень долго и серьезно разглядывал внука, вертя в пальцах последнюю пешку:
– Знаешь, Антошка, я на границе двенадцать лет отслужил, и на Дальнем Востоке, и в Казахстане, еще при Союзе, да много где… Четыре раза в бою был – да то как? Бой не бой – стычка. Вот мой отец, прадед твой, значит, Великую Отечественную прошел, вот он в настоящих боях бывал. И он мне, когда жив был, рассказывал так: страх – это такая штука: чуть слабину ему дашь, и он тебя убьет. Я тогда это накрепко запомнил и, когда мой отряд впервые в перестрелку ввязался, сразу его слова вспомнил.
– А ты совсем не боялся? – тихо спросил Тоха.
– Боялся, конечно, – как не бояться? Двое не боятся – дурак да мертвец. Только у меня времени не было, чтобы страх осознать. Уж больно быстро все происходило…
– А когда медленно? Если времени полно и ты ждешь, когда случится что-то плохое, и больше думать ни о чем не можешь?
– И такое было, да. – Дед многозначительно покивал. – После первой перестрелки даже на пост наблюдения заходить страшновато было. Я, чтобы об этом не думать, работой себя грузил, за все хватался. На отбое с ног валился и до побудки спал, на глупые мысли времени не оставалось. Ну а работа в армии монотонная, не творческая совсем, так, чтобы не скучно было, я с работой спорил.
– Это как? – не понял Тоха.
– Ооо, это, внучек, такая история! Этому меня тоже прадедушка твой научил. Берешься, значит, за большое и сложное дело и даешь себе зарок его выполнить. А сам себе награду придумываешь. Дескать, сделаю если, то будет все по-моему. Ну, скажем, здоровенную траншею роешь, а сам думаешь – если закончу до темноты, то в следующем карауле все будет гладко. И вот не поверишь – так любая работа веселее идет. Сам с собой споришь, сам у себя спор выигрываешь – и сам же доволен! – Дед задумчиво подпер подбородок кулаком. – Откуда это у тебя мысли такие тяжелые, а, Антошка? Из-за друга твоего? Из-за Юрки, да? В таком возрасте со смертью столкнуться – тут испугаться немудрено. Стыдиться здесь нечего…
Он протянул тяжелую ладонь, потрепал внука по отросшему ежику рыжих волос. Тоха снял очки, задумчиво закусил дужку. Нет, такие вещи не рассказывают даже самым близким людям. Дедушка умный и тактичный, глубже, чем надо, лезть не станет. Тоха водрузил очки на нос, поправил профессорским жестом:
– Дед, давай так: если сегодня я выиграю, то будет по-моему?
– Давай! – великодушно кивнул старик. – Ты же не со мной сделку заключаешь, а с самим собой.
– Только чур не поддаваться!
– Это когда ж такое было?! – возмутился дед. – Ну держись, внук! Никакой тебе пощады!
И уверенным движением он двинул вперед первую пешку.

* * *

Перед сном Тоха зашел в общий чат. Молчаливым призраком в созданной беседе висел Юркин аватар. Аватарки Жана и Серого еще светились зеленым. Было чертовски муторно, и очень хотелось упасть на подушку, отвернуться к стене и проспать до самого утра, желательно без сновидений, но Тоха знал: если не скажет сейчас, то будет ворочаться до рассвета, сбивая простыни в мятый ком. Пальцы зависли над клавиатурой, выжидая, пока их хозяин соберется с мыслями, и наконец обреченно упали вниз.

пацаны, не спите? 
Курсор мигал, приглашая продолжить. Друзья молчали.
Минуту.
Пять минут.
Тоха уже начал думать, что зря все это затеял, когда прилетело сообщение от Жана:

нет. чего хотел? 

И, почти сразу, от Серого:

заснешь тут, как же! 

Тоха не представлял, что так много сил понадобится, чтобы выдавить из себя пару строчек. Быстро, пока не передумал, он набрал:

завтра идем на чердак. готовьтесь 

Он ждал вопросов, уточнений, даже непонимания. Но вместо этого пришло два коротких «ок». Жан добавил «всегда готов», а Серый прислал кивающий смайлик. Вот так, просто и буднично.

берите оружие какое-нибудь… не знаю, хоть ножи кухонные… если оно все еще там… 

если оно там, мы убьем его 

оно там, я уверен. колено сказал, 
этой твари нужна жертва 

Помолчали. Тоха чувствовал, что друзей надо бы как-то ободрить. В компьютерных стратегиях это называется «поднять боевой дух». Тогда он рассказал им про дедовский метод, про сделку с самим собой. Про сегодняшнюю игру и про то, как он загадал отомстить за Юрку, если выиграет партию.
Серый и Жан в самом деле повеселели. Хотя, может, так только казалось. С экрана улыбались плоские желтые мордашки смайлов, но по ним никак нельзя было угадать, что творится на душе у людей по ту сторону монитора. Они попрощались до завтра, пожелали друг другу доброй ночи. Тоха не сказал им, что дед поставил ему мат на тридцать втором ходу.

Жан

Цунами пришло с неба. К половине восьмого на город, с раскатистым громовым рыком и желтыми всполохами молний, обрушилась небесная волна. Шквальный ветер взбивал косматую пену туч, угоняя ее куда-то на юг. По вентиляционным трубам его траурные завывания проваливались в квартиры, заставляя жильцов неуютно ежиться. Помрачневшее небо насупилось, наплевав на белые ночи, погрузило Петрозаводск в почти настоящую темноту. Одинокие машины рассекали водяные потоки со скоростью медленного пешехода. В припадочном танце раскачивались деревья в парке. Грохотали жестяные крыши и оконные отливы. Вслушиваясь в перебранку кровельного железа со стихией, Жан ясно понял: сейчас.
Он не стал выдумывать, просто отправил это короткое, необычайно емкое слово друзьям, зная, что они поймут. Заготовленные загодя, в сумке лежали доспехи, кулачный щит и оружие. На заточку меча Жан потратил четыре дня и два точильных бруска, будто заранее знал, что битва скоро. Меч все равно оставался не слишком острым, зато топором, что тайком вытащил из отцовского ящика с инструментами, можно было спокойно нарезать хлеб. Прикрыв это добро свернутой в скатку тонкой стеганой курткой, Жан подошел к отцу:
– Па, я к Тохе схожу на часок?
По каналу «Спорт» транслировали футбол, российская сборная безнадежно билась на «Евро» за выход из группы, и увлеченный отец лишь рассеянно махнул рукой:
– У мамы отпросись…
– Это куда ты там намылился на ночь глядя? – раздался с кухни мамин голос.
– Мам, я к Тохе, можно? Он мне с доспехами помочь обещал…
– Ты и Антошку в свою секту затащил?
Похожая на призрака, в длинном махровом халате и с кремовой маской на лице, мама выплыла в коридор. Глядя на сына, скептически выгнула угловатую бровь:
– Ладно, иди уже, лыцарь ты мой… Чтобы в десять был дома.
– Как штык!
Жан кивнул очень серьезно и вдруг крепко обнял маму за талию. Ему пришло в голову, что, если все пойдет не так, если дракон окажется сильнее, он может не успеть домой к десяти. Он может уже вообще не успеть домой. Никогда. Мама охнула от неожиданности, ухватила сына за плечи. Кремовая маска расплылась в довольной улыбке:
– Ну все, все, иди уже!
Стараясь не греметь железом, Жан взвалил сумку на плечо и вышел за дверь. Он знал, что прямо сейчас покидают свои квартиры Тоха и Серый.
Первый подъезд выбрали по трем причинам. Во-первых, отсюда удобнее начинать поиски, не оставляя за спиной неразведанных мест. Во-вторых, на последних этажах здесь жили сплошь пенсионеры, все лето проводящие на дачах. Ну и в-третьих, входную дверь здесь вместо домофона охранял кодовый замок. На крыльце уже стоял Серега с подозрительным свертком на спине, привычно зажимал вытертые до блеска кнопки – тройку, семерку и ноль. Заговорщицки кивнув друг другу, мальчишки шмыгнули внутрь.
Тоха сидел возле чердачной двери, сжимая в руках ножовку по металлу. Тонкий свежий пропил прочерчивал дужку замка. Завидев ребят, Тоха молча кивнул, включил налобный фонарик и вернулся к прерванному занятию. Под тихий скрежет полотна о металл Жан начал распаковывать сумку. Первым делом раскатал и надел стеганую куртку. С помощью Серого натянул кольчугу. Рассказывая о разговоре с тренером про уязвимые места драконов, начал прилаживать поножи.
– Нормальный арсенал, – уважительно пропыхтел Тоха, бросив короткий взгляд на оружие. – И костюмчик приличный…
Сам он пришел в джинсовых шортах, обрезанных под колено, и футболке с вытертым портретом Цоя. Веснушчатый лоб Тохи покрывала испарина, рыжие волосы взмокли, слиплись ежовыми иголками. Не от напряжения – замок он пилил без видимых усилий, со знанием дела, – Тохе, как и всем, было не по себе от этой затеи.
– А у тебя что? – бросил он Серому.
Тот неловко размотал сверток, явив удивленным взорам катану в лакированных черных ножнах.
– Ого! – присвистнул Жан. – Самурая ограбил?
– У бати в кабинете со шкафа стащил, – смутился Серый. – Пойдет?
Жан выдвинул лезвие, критично потрогал большим пальцем, взвесил меч в руке. Наконец вынес вердикт:
– Пойдет. Тупая, но тяжелая.
– Прям как наш Серёня, – усмехнулся Тоха.
– Замолкни! – озлился Серый. – Сам-то чего принес? Гантелю?
Тоха мотнул головой, направляя луч фонаря в угол. Там, щетинясь гвоздями-сотками, стояла бейсбольная бита.
– У брата одолжил…
– Брат тебе за такой апгрейд голову открутит, – мрачно посулил Серый.
– Да он не хватится даже. Уже два месяца в гараже валялась.
Отложив пилу, Тоха с силой свернул замок набок. Дужка еле слышно хрустнула и обломилась в месте пропила. Серый шумно выдохнул. Жан засуетился, затягивая зубами наруч. Сунул руку в карман сумки, выуживая целую связку каких-то веревочек.
– Это что? – нахмурился Тоха.
Жан с сомнением, точно впервые увидел, оглядел зажатые в руке хвостики амулетов, среди которых свисали и два серебряных православных крестика.
– Это? Это вот – молот Тора. Это анкх. Это… не помню… от злых духов что-то…
Тоха презрительно скривился, а Серега, помешкав, снял один крест. Остальную связку Жан через голову натянул себе на шею.
– Вот что… – Он пошарил в опустевшей сумке. – Тут у меня еще баклер остался. Тоха, возьмешь?
– На фига мне твои кастрюли… вон Серёня пусть берет. Соберет ультраредкий мифический доспех!
Серый спорить не стал, молча вынул из сумки щит-кулачник, стиснул в трясущейся руке. Облокотившись на биту, Тоха умело прятал страх за плотно сжатыми губами. Глядя на друзей, Жан и сам едва сдерживал дрожь.
– В общем, помните: глаза, крылья, брюхо – в первую очередь. Я в доспехах, – выдавило его пересохшее горло, – я первым пойду.
Никто не спорил. Жан нахлобучил шлем, приладил сверху налобный фонарь. В правом кулаке стиснул меч, в левом – топор. Железная дверь отворилась без скрипа. Ощущая себя Беовульфом, идущим на битву с Гренделем, Жан вышел на чердак. На мгновение замешкался в проходе, и в спину, испортив эпичность момента, тут же влепился Тоха. Он тихо выругался, но Жан ни слова не разобрал – кровля гулко вибрировала под напором ливня. Казалось, гудит сам воздух, влажный, не по-летнему прохладный.
В слуховое окошко с порывами ветра врывались облака мелкой мороси, но под ногами было сухо. Не зная, что почти шаг в шаг повторяют путь погибшего Юрки, мальчишки осторожно ступали по широкой деревянной балке. Впереди, освещая дорогу, шел Жан. За ним, угрожающе забросив биту на плечо, двигался Тоха. Замыкал Серый, суетливо протыкающий темень фонарем. Иногда там, в залитом водой реальном мире, рокотал гром и всполохи близких молний порождали невероятные тени, черные как ночь, ни на что не похожие. Тогда мальчишкам казалось, что они идут по узкому мосту и всего один неверный шаг отделяет от смертельного полета в бездонную пропасть, на дне которой, проткнутые острыми каменными пиками, уже целую вечность висят скелеты неудачливых искателей приключений. Сочились влагой стены, тревожно дрожал наэлектризованный воздух, скользили лучи фонарей по сводам древнего сказочного подземелья.
Где-то там, среди пыли, старой мебели и драной минваты, пряталось Зло, убившее их друга. Наука твердила им, что чудовищ не существует. Взрослые смеялись над детскими страхами, утверждая, что страшные тени в темноте не более чем игра воображения. Жизнь не готовила мальчишек к битве с драконом. Только сказки, что перед сном рассказывала мама, только книжки, прочитанные запоем, только наивные детские фильмы учили их, что любое Зло не всесильно и рано или поздно понесет наказание. И если для этого нужно пройти сквозь темное подземелье и встать перед ним лицом к лицу – что ж, пусть так! В конце концов, детские руки тоже способны держать оружие.
Серый, хоть и шел последним, услышал раньше всех. Замер как вкопанный, вцепился Тохе в ворот футболки, за что чуть не получил локтем в челюсть. Маленький отряд замешкался, растерял стройность, скучковался.
– Ща как по уху засвечу! – многообещающе зашипел Тоха. – Пусти футболку!
– Ну?! Ты что?! – разделенные стальной переносицей, глаза Жана вопросительно глядели на Серого.
Вместо ответа тот ткнул пальцем вверх. В крышу. Тоха и Жан синхронно подняли головы, освещая затянутые пыльной паутиной стропила, поддерживающие скаты. Тихий звук, идущий с той стороны, терялся, маскируясь под грохот дождя. Еле уловимый цокот и скрежет. Так стучат по ламинату когти домашних питомцев. Так. Стучат. Когти.
Жан шумно сглотнул. Сердце разрослось, заколотилось везде и сразу – в грудной клетке, висках, горле и даже пятках. Моментально вспотели ладони. Цокот приближался, отделенный миллиметрами кровельного железа, двигался прямо к мальчишкам. Жан огляделся, размазывая голубоватый свет диодов по ребрам стропил. Четвертый подъезд, вон и выход виднеется. Последнее пройденное слуховое окошко осталось далеко позади, а нового еще не видать… Он не совсем понимал, что это им дает, но чувствовал, что внимание обратить стоит, надо только поразмыслить хоро…
– Пацаны, – прошептал Тоха. – Оно над нами…
Все прислушались. Кроме гулкой бомбардировки капель – ни звука. И еще шумно сопел Серый. Постояв так с минуту, Жан тряхнул головой, скомандовал шепотом:
– За мной!
Все так же гуськом, только теперь уже на носочках, мальчишки пошли дальше. С небольшим запозданием за ними поспешили невидимые когти. Процокотали, унеслись вперед, а за ними, точно гигантский чешуйчатый хвост, что-то шершавое обдирало с железа вздутый солнцем сурик. Эта суетливость вернула Жана к незаконченной мысли. Он повернулся к друзьям, зашептал торопливо:
– Возле окна, там оно засаду устроит! Оно нас слышит или еще как-то чувствует, ждет, когда мы под окном будем проходить!
– Ну, значит, дождется… – хмуро посулил Тоха, но голос его ощутимо подрагивал.
– Тоха, Жан, а ведь это… Он, значит, действительно небольшой?! – перебил Серый. – Юрец эсэмэснул, что дракон небольшой, помните? Так если он в форточки эти пролезает, значит, реально маленький?!
– Большой, небольшой – все равно ему каюк!
Тоха заметно приободрился, снял биту с плеча, нетерпеливо постукивал ею по балке. Гвозди вязли в старом дереве и оставляли его с неохотой. Близость схватки будоражила. Непонятным образом страшила и заводила одновременно.
– У меня защита, я под окном пойду. Он на меня спрыгнет, тут мы его и… – Жан рубанул воздух мечом. – Тоха, ты по балке иди, заходи с правого фланга. Серый, ты слева карауль. Главное, чтобы эта тварь не ушла!
Ребята кивнули. Мягко спрыгнув вниз, Жан, пригибаясь, заскользил вдоль стропил, напоминающих скелет древнего ящера. Рядом, на полметра выше, перехватив биту обеими руками, вышагивал Тоха. Серый чуть отстал, фонарь в его потной ладони ходил ходуном. У окошка Жан замедлился, впиваясь напряженными глазами в беззвездную темноту. Когти больше не клацали, и от этого почему-то еще сильнее становилось не по себе. Ветер обдавал мокрым дыханием – в двух шагах от окна предплечья и оружие покрылись мелкой росой. В горле, напротив, пересохло. На своих местах, с оружием на изготовку, застыли Тоха и Серый. Застыло и время.
Секунда. Пять. Десять. Жан отсчитывал удары сердца, понимая, что нет веры таким часам. Ритм то замирал, то уносился вперед со скоростью космической ракеты. Двадцать. Тридцать. Тридцать один… тридцать два… тридцать три… Темный квадрат дождливого неба расколол зубастый зигзаг далекой молнии. Вспышка резанула по глазам, заставила Жана вскинуть руку с мечом. Это его и спасло.
Толстое щупальце отдернулось, втянулось под потолок, на мгновение слилось с чернотой, но тут же вернулось. Окно исторгло клубок извивающихся тентаклей, лоснящихся мокрой кожей. Присоски цеплялись за стропила, липли к листам железа. Венчающие концы щупалец когти со свистом резали воздух. Жан отшатнулся, треснулся макушкой о стропило. Несмотря на шлем, в глазах заплясали искры. Он слепо махнул мечом, наугад добавил топором. Где-то под боком невидимый Тоха заревел как раненый берсеркер. Не было времени даже глянуть, как он там, – щупальца все лезли и лезли, оплетая чердак, прорастая с кровли живыми извивающимися сталактитами.
Жан помотал головой, возвращая зрению резкость. Ожидание страха, как обычно, оказалось хуже самого страха. Теперь, когда кошмар явил себя, времени на испуг просто не оставалось. Да, тварь оказалась вовсе не драконом, – Жан вообще не понимал, как можно спутать дракона с кракеном, – но так ли это важно? Это существо убило их друга, а теперь пытается убить их самих. Сбежать или драться – вопрос даже не стоял.
Жан сделал выпад, целясь в ближайший мясистый отросток. Закрутился, осыпая щупальца градом ударов, заставил первый ряд отпрянуть. За спиной коротко хэкал орудующий битой Тоха. Подозрительно молчал Серый… и стоило подумать об этом, как под сводами чердака заметался истошный, какой-то девчачий визг:
– Уйдииии! Уйдииии! Пацаны, уберите его! Аааааааа!
Оброненный фонарь валялся на полу лампой вниз. Краем глаза Жан разглядел-таки Серого. Тот неумело, точно дубиной, размахивал катаной, прижимаясь к балке, и вопил дурным голосом. Жан бросился было на помощь, но едва не напоролся на коготь. Отступая, Жан рубанул сверху вниз, в надежде достать тварь контратакой. На миг ему даже показалось, что лезвие топора прошло сквозь угольно-черную плоть, но перед лицом тут же замельтешил изогнутый коготь. А с ним еще с полтора десятка. Жан понял: тварь играет с ним. Выматывает. Хуже того – ей это удается. Каждый пришедшийся в пустоту удар отнимал силы так, как не бывало даже на самых утомительных тренировках.
– В крыло бей! – заревел невидимый Тоха. – Я попасть не могу!
Прижатый к стропилам, Жан выставил перед собой оружие и рискнул на мгновение обернуться. Едва успел увидеть, как Тоха скачет по балке, вращая над головой шипастую палицу.
– Какое, в баню, крыло?! – крикнул Жан, уворачиваясь от новой атаки тентаклей.
– Бей в крыло! Бей в крыло! – как заведенный повторял Тоха. – Ломай ему крыло!
– Пацаны! Ааааааааа! Нет, уйди, уйди! Снимите его с меня!
Жан завертел головой, пытаясь поймать Серого в луч налобника. С трудом, сквозь плотный клубок щупалец, разглядел что-то нависшее, угловатое, темное и торчащие из-под него Серегины ноги в стоптанных кедах. Щупальца тут же сомкнулись, ощетинились когтями – не пройти, не прорваться. Оставалось только слушать, как исходит криком погибающий друг. Дыхание тяжело срывалось с упрямо сомкнутых губ. Под доспехом Жан взмок от пота. Выбившиеся пряди волос лезли в глаза. Все оказалось глупо и бесполезно.
– Жааааааан! Тоха! Снимите! Снимите его с меняаааааа!
– Жан, руби крыло, мне не достать!
– Уйди, уйди, ты! Не тронь меня!
– Руби крылья!
– Нет-нет-нет-нет-нетнетнетнетнет! Аааааааааааа!
– Жан, бей! Бей его!
– Жаааааааан!
Жан глубоко вдохнул и выдохнул. На тренировках, в спарринге, часто недоставало секунды, чтобы собраться, трезво оценить возможности противника и свои силы. Играющая щупальцами тварь, уверенная в собственном превосходстве, дала ему эту секунду. Жан вдруг понял, что не так. В голосе Тохи не было страха. Настоящий страх был за стеной тентаклей, скрывающих гибнущего Серегу. Там, и только там.
– Тоха! – крикнул он на пробу. – Подрежь ему щупальца справа!
– Какие щупальца?! Ты что несешь?!
Не дослушав, Жан кивнул сам себе. В нем тоже не было страха, кроме одного – потерять друга. Перед ним, подобно кобре, раскачивался толстый черный столб, покрытый присосками. Отбросив топор, Жан по-бычьи нагнул голову, выставил вперед плечо и бросился в самый центр скользкого когтистого извивающегося клубка. В какой-то момент ему показалось, что воздух перед ним натянулся как пузырь, стал осязаемым. А потом он проткнул этот эфемерный кокон и вылетел с другой стороны. В несколько прыжков покрыв расстояние, отделяющее его от затихшего Серого, он с размаху опустил меч на темный горб сидящего на нем существа.
От визга заложило уши, и что-то теплое побежало по шее. Тварь взметнулась, сделалась втрое больше. В голову Жану будто зарядили подушкой, набитой камнями. Шлем спас от удара, но налобник слетел, ненадолго погрузив чердак в темноту. В следующую секунду с диким ревом с балки спрыгнул Тоха. Гвозди мерзко чавкнули, впиваясь в черную плоть. Тварь резко развернулась, отбрасывая нового противника. Выронив биту, Тоха отлетел в сторону и с треском ударился о стропило.
Жан, ничего не видя и почти ничего не соображая, шагнул вперед. Темнота перед ним соткалась в уродливую угловатую фигуру, в лицо дохнуло гнилью, и Жан почувствовал впереди пасть, полную острых зубов, готовых вцепиться ему в лицо. Он застыл, понимая, что не успеет ни защититься, ни отпрянуть.
– Получи, гад! – раздался снизу полный ненависти голос.
Громко чавкнуло входящее в плоть лезвие. Завыв на одной пронзительной ноте, темнота сорвалась с места. Будто развевающийся плащ, захлопал влажный воздух. Что-то заслонило слуховое окно – и тут же сгинуло. Быстро застучали когти, под наклон, к самому краю, и… смолкли. Жан обессиленно рухнул на колени. Только сейчас стало слышно, что дождь уже перестал, а мерный грохот – это не далекие раскаты грома, а стук в железную дверь.
– Ну что? Тупая и тяжелая, да? – промямлил с пола помятый Серый, поднимая окровавленную катану. – Сами вы… тяжелые!
И они засмеялись, все трое. В этом истеричном смехе было все – облегчение, усталость, радость победы и счастье оттого, что они живы.

* * *

Полицию вызывать не стали, хотя и грозились. Даже участкового не пригласили. Хватило красных от стыда родителей. Бросая красноречивые многообещающие взгляды на своих отпрысков, они виновато разводили руками и поддакивали председателю совета дома. Николай Федорович, кряжистый усатый пенсионер, бывший директор школы, отчитывал с душой и знанием дела:
– …давно ли Юру хоронили, царство ему небесное?! Вы если нас не уважаете, родителей своих не уважаете, так хоть друга уважьте! Для кого тут двери стальные поставили?! Для меня, что ли?! Да сдались они мне сто лет! А на эти двери из общедомового фонда деньги пошли! Мои деньги, родителей ваших деньги, соседей! А вам все нипочем! Еще и замок спилили, вандалы! Кто замок новый покупать будет?!
– Да куплю я замок! Чего кричать?! – огрызнулся Тоха, за что тут же схлопотал от отца подзатыльник.
Николай Федорович обреченно махнул рукой.
– Уведите их уже с глаз моих долой… – устало сказал он.
Не дожидаясь повторения, матери послушно потащили детей по домам. Спускаясь по ступенькам, мальчишки долго еще слышали раскатистые голоса отцов, виновато успокаивающих председателя. Освеженная дождем улица глянцево блестела мокрым асфальтом, напоминающим новенькую змеиную кожу. Усталый ветер срывал с кустов сирени капли и душистый аромат, бросал их в чумазые серьезные лица победивших дракона рыцарей. Они шли побитые, хромающие, держась за намятые бока, потирая разбитые скулы, и раздутыми ноздрями жадно впитывали этот чудный запах. Он прочно засел в их головах, обосновался в самой подкорке, до конца дней оставаясь самым вкусным и желанным. Запахом самой жизни.
На улицу их выпустили лишь через трое суток.

Серый

В этот раз что-то изменилось. Пустота, образованная смертью Юрки, никуда не делась. Недавняя победа никак ее не компенсировала. И все же сегодня все было как-то иначе. Словно Юркина тень в заломленной на затылок бейсболке стояла, облокотившись на турник, отпуская ехидные комментарии. Охлажденное ливнем солнце поумерило пыл, ласково касалось мальчишек, неторопливо подрумянивая их кожу загаром.
Домашний арест Тохи закончился в полдень. С утра мать отправила его в магазин, затем отпустила-таки на тренировку, а после обеда решила не продлять наказание. Правда, компьютер и телефон все еще оставались под запретом, но свободу передвижения Тохе вернули. Битый час он болтался по детской площадке. Подтягивался, пока руки совсем не окаменели, висел вниз головой, засунув ноги между перекладинами лестницы, палкой чертил в пыли круги. Когда на улицу выбрался Жан, треть детской площадки усеивали загадочные фигуры вроде тех, чье появление на полях приписывают инопланетным пришельцам. Стиснув ладонь друга, Тоха улыбался так радостно, точно не видел его по меньшей мере лет пять:
– Разжалобил предков?
– Ага. – Жан мотнул головой, рассыпая по плечам солому волос. – Смотрю в окно – ты сидишь, ну и начал родителям ныть, что они изверги и нельзя так с единственным сыном-подростком, который ничего криминального не сделал. Они поломались для виду, но выпустили. Правда, до восьми всего.
– А Серёня как?
– Он по дому уборку доделает и тоже выползет. Я с ним списывался. Его родители думают, что мы на их сынулю дурно влияем, так что сильно не жестили. Только на улицу не выпускали – испугались очень, когда нас на крыше взяли.
– Да мы всех здорово напугали, чего там… – виновато прогудел Тоха.
Помолчали. Жан кивал, машинально крутил серьгу в ухе, делая вид, что увлеченно разглядывает таинственные круги на земле. На деле же думал о чем-то своем. Наконец спросил:
– Как ты, кстати? Тебе больше всех досталось. Он тебя швырнул так – я думал, ты костей не соберешь.
Тоха задрал футболку, оголяя живот и грудь, превратившиеся в один огромный кровоподтек.
– Во! – Он с гордостью обвел рукой лиловатые разводы. – Думали, ребра сломаны, но докторша сказала, просто гематома. Меня никакому дракону не сломать!
– Ты серьезно видел дракона?
Голубые глаза Жана с интересом глядели на Тоху, неуверенно мнущего собственные пальцы.
– Д-да… только…
– Что «только»? Договаривай!
– Ну… Он сначала казался каким-то нереально огромным. Гигантским просто! Крылья во всю крышу, и башка под потолок. Я тебе ору-ору, а ты какие-то танцы эльфийские исполняешь, уворачиваешься, отступаешь, хотя мог бы ему реально крыло подрезать. А потом, когда ты в сторону сквозанул, он раз – и пропал! Телепортировался, или черт его знает… Короче, смотрю – а он уже на Серёню забрался, а сам меньше раз в десять стал…
Веснушки Тохи залило краской стыда. Он прижал подбородок к груди и еще яростнее заскреб палкой по земле.
– А ты что-то другое видел? – пробубнил он.
– Кракена, – просто ответил Жан.
– Че? – Тоха недоверчиво оторвал взгляд от земли.
– Кракена. Ну, знаешь, здоровенную такую махину с кучей щупальцев. Если честно, я только щупальца и видел. Я вообще всех этих осьминогов не очень. Даже на море из-за них нормально расслабиться не могу. Плыву, а сам представляю, что вот сейчас оно меня ка-ааа-ак схватит…
– Тебя, может, по головушке сильно приложило? – участливо спросил Тоха. – Я тебе точно говорю…
– Погоди точно говорить, – перебил Жан. – Вон Серый идет. Я думаю, он сейчас такое расскажет, что мы оба удивимся.
От подъезда, шаркая кедами, шел Серый с пакетом мусора в руке. Не доходя до контейнеров, свернул на площадку, к друзьям. Он выглядел как пережившее бурю молодое дерево – потрепанное, облетевшее, но несломленное. Обычно аккуратно расчесанные волосы торчали во все стороны, руки сплошь покрыты синяками и царапинами, а по щеке разлился здоровенный кровоподтек. Бросив мешок у входа на площадку, Серый подошел к Жану и, игнорируя протянутую руку, порывисто обнял его. Тоха попытался отстраниться, но тоже был заключен в объятия.
– Пацаны… пацаны… – как заевшая пластинка все повторял и повторял Серый.
– Давай разнойся еще, – буркнул растроганный Тоха. – Давно дождя не было.
– Ай, залепи уже! – с нежностью огрызнулся Серый, улыбаясь.
Казалось, он и впрямь вот-вот заплачет. Влажные глаза его метались в треугольнике между лицами друзей, окном дома и стоптанными носками кедов.
– Я тогда не успел… все так быстро случилось… Пацаны, вы же мне жизнь спасли! Еще б чуть-чуть, и он…
– Кстати, – перебил Жан. – Кто «он»?
– Как «кто»? – Серый удивленно захлопал выгоревшими ресницами. – Мертвяк, конечно. Вы чего, пацаны? Вы ж сами его…
– Сами, сами, не дергайся! – успокоил Жан, многозначительно поглядывая на Тоху.
– Вы сговорились, что ли? Жан кракена бил, ты мертвяка. Я что, один с драконом сражался?
– С чего ты вообще решил, что там дракон? – удивился Жан.
– А с того, что Юрец нам что написал? Дракон, небольшой, с крыльями! Было такое, а?! Там и был дракон!
– Ага, здоровый такой, – ехидно усмехнулся Жан. – Под потолок.
Лицо Тохи сделалось пунцовым. Он открыл было рот, но Жан предупреждающе поднял руку:
– Я вот что думаю – не было там ни мертвеца, ни дракона, ни щупальцев. Было что-то другое… Вот ты, Тоха, ты туда шел рубить дракона – и встретил дракона. А я шел и боялся, понимаешь? Аж коленки тряслись. Я вообще про дракона не думал, просто чувствовал страх. А ты, Серый?
Серый потупился, шаркнул по земле кедом:
– Я так… слабо помню. Может, и про дракона думал, не знаю. Только шел за вами и думал, что у меня спина открыта, а в кино всегда первыми жрут тех, кто сзади идет. И еще темень эта… не люблю, когда за спиной темно. Шел и думал: а вдруг… блин, сейчас так глупо звучит… думал – а что, если Юрка стал призраком и бродит тут?
– Вот и сошлось, – задумчиво кивнул Жан. – Все увидели то, что хотели увидеть. Осталось понять, что это за тварь на самом деле. Серый, ты к ней ближе всех был, может, что заметил? Не глазами – тут, похоже, какой-то камуфляж у нее, – но руки-то чувствовали, что держат?
– Н-не знаю… – Худые плечи Сереги передернулись от воспоминаний. – Я вот сейчас понял: я ж его на вытянутых руках удерживал. Он ко мне лезет, челюстями щелкает, а я держу и даже веса не чувствую – только напор, силищу… А потом ты его по хребту мечом отоварил.
– Ну, я сам не много видел. Только крылья и заметил.
– Ага, были крылья?! – встрепенулся Тоха. – Значит, дракон все-таки!
– Нет, не дракон. – Жан покачал головой. – Я в темноте не разглядел, да еще в глазах звездочки летали, но оно совсем рядом было, так что силуэт я разглядел. У него вообще шеи нет, и башка такая приплюснутая… правда, рога, похоже, есть. А из пасти гнильем несет…
– А ведь точно, – оживился Серый, кажется, впервые поверивший, что на него напал вовсе не мертвяк. – От него пахнет… пылью, что ли? Только изо рта воняет – как у Тохи, когда он зубы не почистит.
– Иди ты! – обиделся Тоха.
Все замолчали, погрузились в нерадостные мысли. По всему выходило, что разгадка не стала ближе, лишь обросла новыми тайнами. Жан подал голос:
– Подведем итоги. Тварь все же небольшая. Она пролезает в слуховые окна, жрет маленьких собачек и вообще, не смогла Серого на руках побороть.
– У нее что, руки есть?! – удивился Тоха.
– Не знаю, но крылья есть точно. Как иначе она на крышу попала? И на Ригачина она тоже высоко забиралась, пацаны говорили. И я точно видел крылья и чувствовал поток воздуха от них. Это она нас крыльями так раскидала.
– Маловато, – честно сказал Серый.
– Еще она умеет как-то влезать в мозги и пугать самыми жуткими кошмарами. Может, она и мысли читать умеет.
– Блин, почему «она»? – взъярился вдруг Тоха. – Что ты заладил – «она», «она»!
– Потому что тварь – она… – начал разъяснять Жан и тут же осекся, сообразив: – Постой, ты что-то видел, да?
Пойманный с поличным, Тоха не нашелся с ответом и густо залился краской. Он мялся, как двоечник у доски, то открывая рот, то вновь закрывая. Внутри него смущение боролось с желанием поделиться увиденным с друзьями. Друзья терпеливо ждали, не торопили, и Тоха решился.
– Я видел лицо как у старухи! – выпалил он. – В морщинах все, и глаза белые, типа слепые, что ли. А еще клык торчит из-под губы. Как баба-яга, блинский, все как Колено рассказывал! Но это же чушь какая-то, а?!
– А ты не… – начал Серый.
– Хочешь сказать, я старух боюсь?! – Тоха выпятил тяжелую челюсть. – Ну давай, скажи, скажи…
Он угрожающе надвинулся на Серого. Тот развел руками – дескать, а чего я-то? Тоха с минуту понависал над ним, играя желваками, но в итоге махнул рукой. Вцепился в перекладину турника, подтянул ноги кверху и повис на носках, головой вниз, всячески подчеркивая свое полное безразличие.
– Так что? – Серый задумчиво почесал кончик носа. – Все-таки это ведьма, что ли?
– Так-то все сходится, да. Но кто его знает, – неопределенно сказал Жан. – Плохо, что мы ее упустили.
– Почему это упустили? – сипло выдохнул Тоха. – Мы ее прикончили!
– Да? Ты тело видел? Палкой потыкал его? Убедился, что она сдохла?
– Да ладно тебе, Жан, – присоединился Серый. – Три такие раны…
– Какие «такие»?! Ты их видел, эти раны?! Думаешь, пырнул ее катаной в пузо – она и ласты склеила? А может, у нее там вообще жизненно важных органов нет?! А может, нам это привиделось все?! Что молчишь? Нечего сказать?! Вот то-то!
Он неумело сплюнул под ноги и отвернулся. Проворно соскочил на землю Тоха, удивленный, словно увидел инопланетянина. Серый тоже стоял отвесив челюсть. Такая вспышка гнева была не в характере Жана, и друзья попросту не понимали, как реагировать. Тот же шмыгнул носом, вытащил из кармана резинку и принялся убийственно медленно стягивать волосы в хвост. Когда же он развернулся, то стал похож на лопоухого эльфа, а глаза его подозрительно блестели.
– Я сам очень хочу верить, что мы ее прикончили, но не могу. Если раны смертельные – то где труп этой твари? Где он, чтобы я мог пнуть его и плюнуть в дохлую морду, за Юрку?!
– Может, в парке, – предположил Тоха таким тоном, что сразу стало понятно – он и сам себе не верит. – Из последних сил долетела до парка, да там и сдохла…
– Из последних сил только Капитан Америка врагов побеждает. Нет никаких последних сил. В парке спортсмены, мамочки с колясками, там плюнуть некуда – в человека попадешь. Раз тварь сбежала, значит, сил у нее было предостаточно.
– Ну тогда до озера дотянула, а там бульк…
– Она что, по-твоему, из камня сделана? Бульк!.. – горько передразнил Жан. – Я три дня в Сети сидел, все новости читал – не нашел ли кто неизвестную науке крылатую мерзость. Ни слова, ни полслова! Куда она делась?!
Поняв, что снова срывается, Жан прикусил язык. Взгляд его требовательно впивался то в одного, то во второго друга, точно это они были виноваты во всем. А те, чувствуя исходящую от него ярость, смущенно отводили глаза. Молчаливые упреки грозили перерасти в реальные, сказанные сгоряча, но оттого не менее обидные.
Пронзительно запищал домофон пятого подъезда. Толкнув дверь, на улицу выкатилась круглая, как колобок, тетя Света Семенова, мама Симы. В домашней мятой футболке и растянутых трениках, с волосами, кое-как собранными в пучок на макушке, она выглядела так, словно только что проснулась. Скорее всего, так оно и было – тетя Света работала по сменам и нередко дежурила в ночь, – но появляться на людях в таком расхристанном виде она себе не позволяла никогда. Тетя Света закрутила головой, разглядывая двор. Заметив мальчишек, покатилась к ним, размахивая пухлыми руками:
– Ребятки, Симочка моя не выходила сейчас?
– Прямо сейчас? – уточнил Серый.
– Ну сейчас, может, минут десять назад… – Тетя Света нервно пожала плечами. – Вот только-только в комнате сидела, рисовала что-то. Я проснулась, на кухню зашла суп доварить, вернулась, а ее нет. А я и дверь-то не закрывала…
Мальчишки многозначительно переглянулись.
– Мы здесь полчаса уже стоим, не было никого, – за всех ответил Тоха.
– Да что ж такое?! – заламывая руки, запричитала тетя Света.
– Может, она дома спряталась? В шкафу или под кроватью? – предположил Жан.
Тетя Света с надеждой поглядела на него и, ни слова не говоря, рванула обратно к подъезду. Мальчишки зачарованно смотрели ей в спину. Жан встрепенулся, бросился следом и едва успел придержать закрывающуюся дверь.
– Э-это, э-эт-то… – Серый от волнения начал заикаться.
– Пойду за кастетом сбегаю. – Тоха подобрался, весь стал как натянутый канат.
– Стой! Нет времени…
Времени действительно не было. Тоха демонстративно хрустнул костяшками пальцев и кивнул:
– Тогда пошли.
Изнутри поднималось что-то клокочущее, гневное, древнее, как сам человеческий род. «Да как оно посмело?! – рычал внутренний зверь. – Как осмелилось вер-р-р-рнуться?! Вновь сунуть свое окровавленное рыло на чужую тер-р-р-риторию?! Убью! Р-р-растерзаю!» Напуганный этим древним чувством, злым и дремучим, позорно бежал страх. Даже Серый шагал так решительно, что казалось, еще немного – и под его поступью треснут ступени.
Молча, как невесомые тени, они взлетели наверх и… уткнулись в новую металлическую дверь чердака. Свеженький замок, вдвое больше старого, все еще липкий от заводской смазки, преградил им путь. Тоха подергал дверь, потянул на себя.
– Брось, Тоха… – Жан нервно постучал палкой по ступеням. – Что-то не так… Что-то совсем не так, пацаны…
– Что не так? – Тоха со злости пнул неподатливую дверь. – Не бывает таких совпадений! Эта тварь Симку утащила! Здесь она!
– После нас тут явно никого не было, сам видишь. Здесь-то здесь, это понятно. Может, в подвале или в квартиру какую забралась, пока хозяев нет, но не на чердаке. Разве что у ведьмы запасной комплект ключей есть…
Серый замер с открытым ртом, невидяще возя рассеянным взглядом по желтоватой побелке потолка. Он пытался схватить ускользающую мысль за хвост.
– Значит, она, как обычно, через слуховое окно влетела! Жан, ты чего разводишь?! Тут шевелиться надо, пока мелкая еще жива!
– Не так, Тоха, нет же! Она даже Хана поднять не сумела, а Симка потяжелее будет! Да и как она ее схватила? Через форточку?
– Ключи! – завопил Серый, выпучив глаза. – Запасная связка ключей!
Он лихорадочно зашарил по карманам.
– Не ори, блин! – шикнул Тоха. – Сейчас услышат и вытурят нас отсюда!
– Может, мы зря панику наводим? – усомнился Жан. – Может, Сима в самом деле дома спряталась?
Пролетом ниже щелкнул замок, протяжно загудела на петлях тяжелая дверь. Стараясь не шуметь, мальчишки осторожно перегнулись через перила. По ступеням, тяжело дыша и жалобно ругаясь под нос, скатилась тетя Света. Тоха, многозначительно глядя на Жана, ткнул в нее указательным пальцем.
– Нет Симки дома! – горячо шепнул он. – Нам надо на чердак, там эта…
– Не надо на чердак, – сказал Серый.
В руке его звякнула увесистая связка ключей – без счету колец, на которых повисли брелоки, индейские перья, стреляные гильзы, черепки и фигурки, и где-то среди этой сокровищницы скрывались настоящие ключи. Один из них, длинный и острый, Серый зажал пальцами:
– Ведьма не на чердаке. Она у Сильвера.
Топоча как стадо слонов, мальчишки ссыпались вниз. Сильвер, как и Семеновы, семья Симы, тоже жил на пятом, под самой крышей, только в другом подъезде. У их квартир была одинаковая зеркальная планировка, одна на двоих несущая стена и… общий балкон.
– Общий балкон, понятно, да?! – задыхаясь от быстрого бега, пыхтел Серый. – Как я сразу не понял?! Это же лучшее место для логова! Под самой крышей, хозяина нет, и балкон открыт все время! Это, может, из-за нее у Сильвера сердце не выдержало!
Руки у Серого тряслись, и чертов домофон не желал открываться, с пронзительным писком выдавая ошибку. Лишь с третьего раза согласно запиликал, пропуская мальчишек. На пятый этаж они взлетели, как на крыльях. Ключ вошел в скважину мягко, бесшумно провернулся три раза. Серый надавил рукоять, пропуская вперед Жана и Тоху, сам скользнул следом.
За порогом начинался другой мир. Серый ухаживал за Сильвером два года, знал здесь каждый уголок и лично, своими руками мыл каждый квадратный сантиметр пола. На кухне плитка – можно шваброй, а в коридоре паркет – там влажной тряпочкой, поучал его некогда Сильвер. Поливая немногочисленные кактусы, набивая холодильник продуктами, загружая стиральную машину порошком, а посудомойку – грязными тарелками, протирая окна и смахивая пыль с книжного шкафа, Серый сполна впитал дух холостяцкой квартиры. Здесь пахло осознанным одиночеством, старой бумагой, крепким ароматным табаком и какими-то заморскими травами, которые Сильвер привозил из своих путешествий. Обычно – пахло, но не сейчас.
Обрадовавшись открытой двери, сквозняк рванул из квартиры – от балкона, сквозь всю комнату, через коридор, прихватив с собой едкую вонь звериного логова. Сомнения исчезли – тварь, кем бы она ни была, жила здесь с самого начала. И она знала, что ее нашли. Всколыхнулся разум, встряхнулся, и откуда-то издалека пришло ощущение дикого, непередаваемого холода.
Не словом, не мыслью – Серый ощутил это всем нутром, будто в лютый мороз провалился под лед. Он вдруг понял, что это настоящее. Не морок, не наваждение – это чувства твари, которые она впервые не сумела замаскировать чужим страхом.
Жан охнул, впился глазами в дверной проем в конце коридора. Насколько видел Серый, там ничего не было, но, похоже, Жану казалось иначе. Серый метнулся к вешалке, мимоходом удивляясь отсутствию верхней одежды на крючках, стянул с полки тяжелую трость с загнутой деревянной рукоятью, сунул в ладонь Жану. Тот бросил на Серого благодарный взгляд и принял боевую стойку. С мечом в руке Жан не боялся никого на свете и смело шагнул вперед.
– Стой! – Серый поспешил одернуть его. – Что ты там видишь?
– Не уверен, – поколебавшись сказал Жан. – Сперва показалось, что щупальце. А теперь вроде хвост, в чешуе, с шипами.
– Слушай, слушай меня! – твердо сказал Серый. – Там ничего нет! Вообще ничего!
– Там чисто, – шепотом подтвердил Тоха.
Жан недоверчиво покосился на друзей, но ничего не сказал. Лишь покрепче стиснул рукоять трости. Тоха тоже вооружился – снял с вешалки длинный острый зонт.
Лишь Серый оставался безоружным, но он чувствовал – время утекает и с ним утекает жизнь маленькой Симы. Ни сбегать домой за катаной, ни позвать взрослых. Надо решать все сейчас, и делать это самим. Иначе будет поздно.
Раздвинув друзей, он бросился по коридору, и маленький отряд поспешил следом. Там, в комнате, затаилось Нечто, трясясь от холода, голода и ран. Но под всем этим, Серый чувствовал, пряталось хитрое коварное самодовольство. Тварь насыщалась.
У входа в комнату липкая неизвестность оплела Серого, сделала беспомощным, как там, на чердаке. Он почувствовал себя мухой, со всего лету влипшей в паутину. Это длилось ровно секунду. На бегу Серый продрался, пробился сквозь свой страх, не дав мороку сформироваться в знакомое до дрожи высохшее мертвое тело. Зацепилась за порог нога, и Серый не вбежал – влетел в комнату и растянулся на полу, прямо у норы.
Подобрать иное название этому сооружению не получалось. Занимая все свободное пространство от стены до стены, скрученной воронкой уходила во тьму настоящая нора. Собранная из матрасов, выдранной мебельной обивки, из пиджаков и кальсон, полушубков и пуховиков, рубашек и маек. Из всей той одежды, что нашлась в шкафах у Сильвера. Где-то в этой груде лежала тварь и жарким летним днем содрогалась от холода.
Серый едва успел встать на четвереньки, когда нора всколыхнулась, оплыла, и из нее показалась странная конечность, увенчанная черным когтем. Следом еще одна, такая же длинная и несуразная. Раздвигая гору грязной одежды, существо протиснуло наружу уродливую морду с полным рядом кривых зубов, и Серый наконец понял.
Они были правы. Все, кто видел тварь, были правы. Вывернутые ноздри, морщинистая кожа, клыки, выпирающие из-под тонких губ, короткая седая пакля свалявшейся шерсти на черепе – в темноте она могла показаться древней старухой, ночной ведьмой. Слепые глаза застыли двумя огромными белыми полусферами. Конечности распахнулись, хлопнув кожистыми перепонками – расправились драконьи крылья, не такие большие, как казалось тогда, на чердаке, но внушительные. Следом появились короткие задние лапы с острыми крючьями когтей.
И в то же время – все они ошибались. Перед внутренним взором Серого мельтешили чудовищные образы – мертвец, дракон, ведьма, зверо-ящер, кракен, мохнатый оборотень, бледный вампир и тысячи, тысячи уродливых, мрачных, жутких ликов. Ни один из них не успевал оформиться, стать реальным хотя бы в глазах смотрящего – существо слишком ослабло, но даже от этой мешанины хотелось кричать или бежать отсюда как можно дальше, но Серый знал: нельзя. С улицы из-за балконной двери доносились жалобные крики тети Светы – она искала свою дочь. Жизнь Симы теплилась где-то там, под разорванными одеялами и воняющими испражнениями матрасами, и от него, Серого, зависело, погаснет она или разгорится вновь.
Покрытое короткой шерстью рыло приблизилось к Серому. За рядом кривых зубов заклокотало звериное горло. Нечем было ответить, нечего противопоставить, кроме голых рук и отчаянной ярости. Не помня себя, не понимая, что это он, здесь и сейчас, совершает чудовищную глупость, Серый зарычал и вцепился твари в шерсть на морде.
Неслышный визг исполосовал нервы, как тогда, на чердаке. В ухе Серого словно лопнула пробка, и теплая влага побежала по шее. Крыло сильнейшим ударом отбросило его к стене, и тварь чуть не распорола живот когтем. Воздух вышибло из легких. Кашляя, Серый принялся отползать к выходу, откуда, вопя громче отряда викингов, уже бежали друзья.
Вращаясь как лопасть вентилятора, пролетел зонт, ударил тварь рукояткой в грудь. Не теряя ни секунды, Тоха ловко перекатился по полу, увернулся от крыла и запрыгнул твари на спину. Подоспевший Жан без раздумий врезал тростью по уродливой морде, целя в глаза. Тварь завертелась, пытаясь избавиться от противников, и Серый понял, что ей это удастся. Силы оказались неравны. Он наконец рассмотрел ее во всех подробностях – огромную летучую мышь, ростом с невысокого человека, с толстыми волосатыми плечами, широкими крыльями и морщинистым старушечьим лицом. Даже с почерневшей раной в животе, ослабев от холода и кровопотери, тварь оставалась опасной и сильной. И, поняв это, Серый еще быстрее пополз к двери.
– Стой! – зарычал Тоха. – Куда?!
– Серый, помогай! – кликнул Жан, отбиваясь от когтя тростью.
– Сер-р-рый! Тр-р-рус! Дер-р-рись!
Но Серый уже вывалился в коридор. Кашляя и отплевываясь, держась за стены, добрался до кухни, где, он знал это совершенно точно, на стене висели абордажная сабля и два старинных, к сожалению, незаряженных пистолета. Серый сдернул саблю со стены и бросился обратно. Туда, где отчаянно дрались его друзья и хищно клекотал крылатый ночной кошмар.
– Разойдись! – заорал Серый, врываясь в комнату.
Дважды повторять не пришлось. Жан отпрыгнул в сторону, а Тоха, округлив глаза от изумления, соскользнул назад, утонув в горе тряпья. Тварь выпрямилась во весь рост, расправила крылья, на одно мгновение став по-настоящему огромной. Окровавленная морда раззявила пасть, яростно зашипела, поворачиваясь навстречу новой опасности. Черное тело колотил озноб, ему хотелось спрятаться обратно в гнездо, заползти поглубже, туда, где можно согреться, согреться наконец, обнимая крыльями теплое тело, высасывая из него жизнь… Все это Серый чувствовал, ощущал как свои собственные эмоции, и от этого ему даже было немного жаль это чудовищное создание, выпавшее в наш мир, который даже жарким летом казался ему холодным и неуютным.
Предательский линолеум подвел, и кеды все же разъехались. Падая, Серый отчаянно закричал. Неумело, так, что хрустнуло запястье, но сильно, широко, от самого плеча, рубанул саблей наискосок, сверху вниз. Свистнул воздух, и уродливая голова с глухим стуком покатилась по полу. Крылья взмахнули раз, другой, подняв ураганный вихрь. Обезглавленное тело задергалось, заметалось по комнате. Сбив с ног Тоху, оно метнулось к балкону, вышибло приоткрытую дверь и, звеня разбитым стеклом, рухнуло вниз на асфальт. Через минуту с улицы донесся звонкий женский визг. Кричала тетя Света.
Отрубленная голова укоризненно смотрела на своего убийцу закатившимися зрачками. Серый отпрянул, торопливо поднялся на ноги. Только тогда заметил, что все еще сжимает потной ладонью тяжелую саблю. Жан с Тохой ворошили нору, разбрасывая в разные стороны вонючее тряпье. Из-под груды белья долетел слабый стон, и мальчишки ускорили работу. Наконец Тоха сунулся вглубь, уйдя в гнездо по пояс, и вынырнул обратно, держа на руках кукольно-маленькую Симу. Желтое, в крупный черный горох платье было изжевано и разодрано, на коже отпечатались красные отметины, ноги и руки – сплошь один синяк, но она была жива, дышала – негромко, но глубоко.
С улицы доносился гомон людских голосов и обстоятельный победный лай Хана, узревшего мертвого врага. Распинывая нору, Тоха понес Симу прочь из комнаты, едва не ставшей ее могилой. Не веря, что все закончилось, Серый осторожно положил саблю возле головы, целящейся в потолок острыми ушами-локаторами. Вздрогнул, когда почувствовал на запястье горячие пальцы Жана.
– Пошли, надо Тохе помочь, – бледный как смерть Жан зажимал ладонью распоротый бок. – Нечего тут больше делать.
Серый лихорадочно закивал головой, соглашаясь. Здесь действительно больше нечего делать. Юрка, Сильвер, незнакомый Цыган, десятки собак и кошек – они отомстили за всех. Но оставалось еще кое-что.
– Погоди… Погоди минутку…
Руки все еще тряслись и с трудом совладали с сенсорным экраном смартфона. Серый навел камеру на мертвую голову и сделал несколько снимков.

Юрка

Две недели пролетели, как два дня, – настолько насыщены они оказались событиями, эмоциями и людьми. Мальчишек тормошили все кому не лень – полиция, телевизионщики и газетчики, ученые, экоактивисты, друзья, соседи, родственники. Только родители, понимающие и чуткие, старательно ограждали детей от лишнего внимания. Однако полностью закрыть их не в силах были даже они.
После боя, кое-как ответив на вопросы полиции, Серый спал почти сутки. Вставал ненадолго, жадно вливал воду в пересохшее горло, ходил в туалет и вновь проваливался в мутное марево сна, где насмерть сражался с полчищами гигантских летучих мышей. Жан угодил в больницу. Рана оказалась неопасной, но глубокой и чрезвычайно болезненной. К тому же врачи опасались инфекции. Кто знает, какие микроорганизмы могли жить под когтями неизвестного науке существа. Но обошлось марлевой повязкой с заживляющей мазью. Делая резкие движения, Жан морщился, но раной своей гордился. Он надеялся, что на боку останется уродливый толстый рубец размером с палец, и страшно переживал, что не сможет показать его на вечернем ток-шоу по Первому каналу. Из всей троицы в Москву поехал один Тоха и оттуда, вместе с непривычно серьезным и задумчивым ведущим, передавал приветы братьям по оружию.
Пока Тоха отдувался за всех на телевидении, Серого и Жана ненадолго оставили в покое. Это были тихие два дня, когда мальчишки приходили в себя и общались только с родителями и друг с другом по скайпу. В больницу к Жану заходил Колено с парой ребят из ватаги. Каким-то чудом они пробрались мимо вахты и медсестер и притащили сетку мандаринов. Заливаясь хохотом, они рассказывали, как убегали от охранника «Магнита», и о том, что была еще и связка бананов, но… В их карих, зеленых, черных глазах светилась такая теплота и благодарность, что Жану становилось неловко, и он даже обрадовался, когда пацанов прогнала заглянувшая на шум медсестра.
Через два дня Тоха вернулся, и все снова потонуло в омуте всеобщего внимания. Пресса, местная, центральная и даже зарубежная, рвала мальчишек на части. «ВКонтакте» «личка» ломилась от сообщений и предложений сетевой дружбы. Невозможно было зайти в Интернет, чтобы не наткнуться на очередную статью о реликтовом создании, обладавшем невероятным даром воздействовать на разум жертвы. Выдвигались теории и догадки, писались диссертации, бородатые дядьки в очках произносили умные речи и сокрушались, что существо не удалось поймать живьем.
А потом одна из поисковых групп наткнулась недалеко от берега Онеги на пещеру. Ранняя весна принесла нежданное тепло и вызвала оползень, который открыл узкий лаз, ведущий в сеть каменных лабиринтов. При первом же спуске ученые обнаружили шесть неизвестных науке видов лишайников, два вида насекомых, считавшихся давно исчезнувшими, и обглоданные останки еще двух особей гигантской летучей мыши. Стало ясно, откуда взялся летучий кошмар, наводящий страх на улицу Пушкина. Оползень открыл реликтовым тварям путь наверх, но наружу выбралась только самая кровожадная. Находка тут же потеснила мальчишек в умах и сердцах любителей сенсаций, и ребята наконец вздохнули спокойно.

* * *

Был ясный полдень, безоблачный и чистый. Ветер дул с озера, неся свежесть и прохладу, но в тени ригачинских зарослей он терял кураж, разбивался о деревья, цеплялся за косматые кусты. Листья здесь, сморщенные в ожидании дождя, едва трепетали. Тихо перешептываясь, они как будто боялись испортить момент.
Посреди стихийного кладбища трое стояли у разрытой ямы. Они изменились за неполное лето, еще не выросли, но уже стали взрослее. Колено с ватажниками тактично остались у халабуды и вели себя на удивление тихо. Кроме мальчишек на кладбище стояли только камни с именами питомцев. Могила Цыгана была пуста – после того как история вскрылась, власти позаботились о его перезахоронении, – но сам холмик с цветами и выложенным галькой именем ригачинские пацаны восстановили.
– Серый, все хотел спросить: для чего ты ее тогда сфоткал?
Жан смотрел в никуда, рассеянным взглядом проникая сквозь густые заросли, скользя по невидимой отсюда глади Онеги, уносясь в неведомые дали. Собственный вопрос мало занимал его. На деле ему просто не нравилась тишина. Птицы все еще возвращались в эти места крайне неохотно.
– А? – погруженный в свои мысли, Серый не сразу понял, о чем речь. – А, это… Ну, знаешь, я тогда плохо соображал, но подумал – в кино ведь как бывает? Помнишь, как в «Секретных материалах»? Приезжают такие мужики в пиджаках и все улики убирают, а героям потом не верит никто. Ну я и запостил сразу… Подстраховался…
– Ага, репост, чтобы все знали! Правительство скрывает! – усмехнулся Тоха. – Телеведущий на эту тему всю передачу шутки шутил. Говорит, параноики вы, пацаны…
Серый покраснел больше от досады, чем от стыда. Все не мог себе простить, что сам отказался от поездки в Москву и проспал эти дни.
– Залепи уже, хватит! Достал всех со своим телеведущим…
– Ладно-ладно, молчу. – Тоха примирительно склонил голову. – Давайте заканчивать, что ли?
Сухая земля с шорохом посыпалась на дно, когда Тоха положил в яму облезлого пластикового трицератопса. Веснушки проступили на пылающей физиономии бледными точками. Тоха откашлялся и пробурчал:
– Он мне его в третьем классе на днюху дарил…
– Серый не помнит, он тогда еще не в нашем дворе жил. А я помню, – кивнул Жан, кладя в пустую могилу большие наушники. – Брал у него на пару дней, как раз перед тем, как…
Он отошел в сторону и взялся за лопату. Серый опустился на колени, аккуратно уложил сверху вязаный шарф:
– Забыл у меня, весной еще. Так и не забрал…
Горсть земли в ладони рассыпалась как песок. Серый бросил одну, вторую, когда перед глазами все задергалось и поплыло, сбивая резкость. Молча подошел Жан, воткнул штык в насыпь, начал споро закидывать яму. Холмик получился совсем небольшой. Тоха, кряхтя, привалил его тяжелым валуном, выкрашенным в ярко-оранжевый цвет. Поверх краски черными печатными буквами было аккуратно выведено:

ЮРКА

С минуту они еще стояли, запечатывая свежую могилу своим молчанием. Потом Серый встал, утер лицо, оставляя пальцами грязные разводы на щеках, и потопал домой. Жан догнал его, закинул руку на плечо, сказал преувеличенно бодрым голосом:
– А знаешь, тогда еще хотел сказать: круто ты ее срубил! Вот реально круто! Я тебе говорю, Серый, у тебя талант! Надо развивать! Давай уже к нам, на фехтование?
– Ну сейчас, конечно! – проворчал Тоха. – Делать ему больше нечего – железяками твоими махать! Он со мной в качалку пойдет, точно, Серёня?
Он пристроился с другого бока и тоже закинул Серому руку на плечо. Серый громко шмыгнул носом и улыбнулся. Обнимать их двоих разом было жутко неудобно, но он все же сделал это и шел вместе с ними, невольно подстраиваясь под шаг. Ему казалось, что невидимый Юрка идет рядом, точно так же закинув руку на плечо Тохе. Он улыбается дурацким шуткам, он щурится на летнее солнце, и он счастлив.

Заповедник монстров

Пролог

Такие места есть в каждом городе – удивительные, фантастические, небывалые. Они существуют вопреки законам физики, назло реальности. Это может быть замусоренный пустырь, вызывающий необъяснимую жуть даже ясным днем. Или темный подвал, в котором находят дохлых собак и кошек. Или обычный петрозаводский двор, окруженный массивными советскими пятиэтажками. На закате там происходят чудеса, а ночью может случиться страшное. Эти места принадлежат таинственным незнакомцам, полоумным бродягам, отважным путешественникам и тварям, чьи глаза никогда не видели солнца. Дети чувствуют волшебство этих мест и тянутся к нему, а взрослые… Взрослым просто не стоит там появляться.

Часть I

Снеговики не давали Варе спать. Их слепили сестрички Ярвинен, светловолосые, голубоглазые, похожие на зимних призраков. Одиннадцатого декабря погода ополоумела – с крыш потекло, в кривых конусах сосулек заиграло болезненно-желтое солнце, снег сделался рыхлым, липучим. Юркие, маленькие, в одинаковых оранжевых комбинезонах и вязаных шапках с помпоном, сестрички Ярвинен лепили снеговиков весь день, до самого позднего вечера.
Молчаливые, сосредоточенные, Оля и Яна методично скатывали грязноватые шары, водружая их друг на друга. Один, второй, третий. Основание, корпус, голова. Одинаково ровные, словно сошедшие с заводского конвейера, они превращались в белых округлых големов, без глаз, без лиц, без рук. К вечеру на детской площадке выросла небольшая армия, десятка три заготовок, может больше.
Уже в сумерках сестрички Ярвинен принялись щедро одаривать болванки индивидуальными чертами. Гладкие лица обзавелись каменными глазами и улыбками, проросли морковными носами. Лысые головы стыдливо скрылись под ведрами и кастрюлями, а одну даже увенчал старый металлический чайник с почерневшими боками. Некоторым повезло больше – сестрички нацепили на них парики из прошлогодней жухлой травы, вырытой из-под снега. Финальным аккордом стали руки – ветвистые палки, похожие на паучьи лапы. У нескольких снеговиков насчитывалось на две-три конечности больше, а кое-кто щеголял шестью-семью ветками, абы как воткнутыми в корпус, а то и в голову.
Закончив работу, сестрички Ярвинен нагребли две большие кучи снега. До этого происходящее не казалось Варе необычным. Она не раз бывала во Дворе и свыклась с его странностями. Сестрички Ярвинен на фоне некоторых обитателей были вполне себе нормальными подростками. Но не в этот вечер.
Вырыв углубление в куче снега, Оля забралась внутрь и встала, раскинув руки буквой «Т». Яна проворно скатала вокруг нее толстое основание, закрыла грудь комьями снега и… принялась лепить последний ком вокруг головы Оли. Когда она отошла полюбоваться на дело рук своих, Варя вздрогнула, едва не опрокинув чашку с горячим какао. Безликий снеговик стоял неподвижно, крестом разведя оранжевые рукава, увенчанные красными варежками.
Яна забралась в свое углубление, быстро нагребла снега, скрывая ноги. Потом грудь. Потом, очень осторожно, облепила голову. Зачарованная Варя следила, как исчезают под липким снегом бледные губы, острый нос, жидкие брови и наконец голубые глаза. Яна развела руки и застыла в позе огородного пугала.
До рези в глазах Варя вглядывалась в наполненную белыми мухами ночь. Сестрички так и не пошевелились. От этого становилось неуютно, и, когда зажглись фонари, превратив снеговиков в одинаковые черные силуэты, Варя долго не могла заснуть, представляя, как там, в темноте, стоят, погребенные заживо, две девчонки.
Утренний снегопад сгладил ночные страхи, припорошил пушистым снегом. В свете дня оказалось, что ни у одного из снеговиков нет никаких оранжевых рукавов – только почерневшие от мороза палки. Теперь Варя не была уверена, то ли приснилось ей это, то ли сестрички хитро ее обманули. Ярвинен были горазды проказничать, а чувство юмора у них было весьма своеобразным.
Сперва снеговики не пугали Варю, даже казались милыми. Особенно снежная баба, стоящая ближе всех к металлической ограде; сестрички сделали ей бусы из красных пластиковых крышек и юбку из черных мусорных пакетов, отчего та выглядела модницей. Снежная баба напоминала Варе маму, хотя походила на нее разве что белизной, и от этого тоска становилась совсем уж невыносимой. Мама хрупкая, тонкая, изящная, Варя хотела вырасти такой же.
Но тринадцатого декабря зима рехнулась окончательно. Температура поднялась до плюс двух, проклюнулся асфальт, а ничего не понимающие воробьи орали так, словно весна уже наступила. Снежная армия сестричек поплыла восковыми свечками. Осыпались мелкие камешки улыбок, бессильно опадали руки-ветки, вываливались глаза, болезненно худели округлые формы.
Не прошло и двух дней, как площадку заполонили кошмарные уродцы, бесформенные и жуткие. Нежданное тепло изъязвило снежные тела, наградив их дырами и увечьями. Кособокие, полуголовые, снеговики напоминали солдатиков, оплавленных в костре хулиганистым мальчишкой. Только руки, тонкие изломанные руки стали еще больше похожи на паучьи лапы.
Стужа вернулась, подморозила отчаявшихся погибающих калек, сцепила то, что готово было распасться, и теперь тридцать бесформенных кадавров, утыканных угловатыми лапами, следили за Варей день и ночь напролет. От их слепого внимания бежал сон, а горло стискивали спазмы. Хотелось использовать баллончик, но Варя крепилась – лекарства оставалось мало, и больше взять неоткуда. Вчера мама пошла во Двор, в гости к тете Арине, и до сих пор не вернулась. «Мамочка, мама, – думала Варя, в теплом желтом свете фонарей разглядывая стоящую у забора снежную бабу. – Почему так долго? Почему ты не идешь?»
За день без мамы, бездумно глядя в окно, она кое-что поняла. Снеговики шевелились. Не так чтобы заметно глазу, но если смотреть самым краешком, можно уловить, как покачиваются тонкие конечности. Ветер? Ну да, конечно. Он трепал жухлую траву волос, колотил жестянки снежной шрапнелью. Но стоило отвести взгляд – каменные улыбки щерились беззубыми провалами, а каменные глаза смаргивали налипший иней. Источенные оттепелью злые лица кривлялись, насмешничали. А хуже всего, что снеговики потихоньку приближались, постепенно выползая за пределы детской площадки.
Невозможно удержать в поле зрения сразу три десятка фигур. Стоило отвлечься – и одна становилась немного ближе. Неуловимо, но настойчиво. Пока Варя чистила зубы, две почти добрались до забора, а снежная баба, что обзавелась похожей на клюв проталиной в районе рта, выползла на пешеходную дорожку. Наливаешь чай, делаешь бутерброд – а по возвращении видишь, что уродец с чайником на макушке ступил в песочницу. Заснула над книжкой – и вот уже вход во Двор перекрыт жуткими оплывшими существами, в которых не найти ни капельки доброты, как ни старайся. Только ненависть, ожесточение и злоба.
Когда Варя поняла, что они задумали, было уже поздно. Три самых крепких, наименее пострадавших от тепла снеговика дежурили под окном. Покрытые коркой льда как панцирем, в язвах и проталинах, они ехидно ухмылялись, следя за девочкой немигающими каменными глазами. Варя попыталась открыть створку, выбраться наружу, но самый большой и страшный снеговик о семи конечностях, не скрываясь, протянул изломанную лапу, со скрипом проведя по стеклу деревянными пальцами.
Варя испуганно отшатнулась, схватилась за горло. Стало нечем дышать. В голове зашумело, перед глазами запрыгали черные точки. Не выйти, поняла Варя. Не выйти, а значит, и не войти – снежное воинство надежно охраняет единственный путь. Мама не вернулась. С мамой случилось что-то плохое.
Варя осталась одна.

* * *

А начиналось все очень даже здорово – с объявления о продаже квартиры.
Тем утром Варя с мамой сидели на кухне, пили какао, хрустели румяными тостами с маслом. Осень близилась к концу, но зима еще не заступила на вахту. Сквозь белое покрывало, тонкое-тонкое, просвечивали трава и палые листья. Асфальт перебегали призрачные поземки, змеились маленькими белыми молниями. Деревья стояли в нерешительности, до конца не раздетые, качали задумчиво ветвями, будто сомневаясь, стоит ли им ложиться спать.
В такую погоду завтрак на теплой кухне превращался в настоящее событие. Даже утреннее пробуждение не казалось таким уж серым и стылым. Без двадцати восемь Варя выбиралась из-под одеяла, нащупывая ногами мохнатые тапки в форме котят. Зевая и растирая сонные глаза, шлепала на кухню, погружаясь в ароматы горячего какао и жареного хлеба. Варе нравилось сидеть в пижаме, болтая ногами, пока мама суетливой пчелкой жужжала вокруг плиты и холодильника.
– Посмотри-ка, – разбив в сковородку два яйца, мама поправила очки и указала ножом на мирно гудящий на столе ноутбук, – мне кажется, это наш вариант.
– Доуаеутуо… – прозевала Варя в ответ.
– Доброе, доброе, – пробормотала мама, задумчиво накручивая на палец соломенную прядку. – Ну, что скажешь?
Варя тронула тачпад, пробуждая ноутбук. Хотелось уже взять первый поджаристый тост, пахнущий тающим маслом, но, когда мама в таком рассеянном состоянии, лучше сперва сделать, что она хочет, иначе не отстанет.
На экране проступил сайт бесплатных объявлений. Продается квартира. Ну конечно же! Эта мысль занимала маму уже три месяца, с тех пор как они переехали в Петрозаводск из Медвежьегорска. Хозяйка квартиры, в которой они жили все это время, давняя мамина подруга тетя Даша, пышная женщина с короткой стрижкой, смеясь, махала пухлой ручкой, унизанной золотыми кольцами:
– Тю, Леночка, та живите вы сколько хотите! Я уж лучше вам ее бесплатно сдам, чем за деньги кому попало! За коммуналку платите, и ладно!
Варя бы и жила. Ей нравилась эта старая однокомнатная хрущевка на улице Антикайнена, пахнущая пылью, заставленная старыми шкафами с не менее старыми книгами. Но мама к этому вопросу относилась щепетильно. Елена Михайловна Лето в свои тридцать восемь лет больше всего не любила две вещи: ложь и быть кому-то должной. Потому, несмотря на щедрое предложение старой подруги, хваталась за любую возможность обзавестись собственным жильем.
В Петрозаводск крохотное семейство Лето переехало из-за работы. В апреле маме предложили должность заместителя директора Национальной библиотеки. Отказываться она не стала. Обсудили грядущие перемены с дочерью, упаковали три большие сумки, чемодан, мамин компьютер и в начале августа, можно сказать налегке, прибыли в столицу Карелии.
Остаток лета и начало осени пролетели как щелчок пальцев. Даже отзвука не осталось. В делах и хлопотах, как два маленьких муравьишки, Варя с мамой готовились к зиме. В октябре риелторское агентство продало их медвежьегорскую двушку. Чуть дешевле, чем хотелось маме, зато быстро. Варя почти не скучала по старой квартире и друзьям. Она переписывалась с ними в Сети и чатилась в телефоне, но никак не могла поверить, что они далеко, за две сотни километров, и теперь уже не сходишь вместе в кино на вечерний сеанс. Новый дом, новая школа, новые люди делали свое дело. Когда тебе двенадцать, кажется, ты готов впустить в себя весь мир и для каждой его части в душе найдется свой уголок.
Варя привыкала к новому месту как обычный любопытный подросток, жадный до впечатлений. Она уже знала клички всех дворовых собак и здоровалась с каждой бабушкой в подъезде, чем вызывала их сдержанные похвалы. Она знала Риту из второго подъезда и Женю с четвертого этажа. Одноклассница Аня приходила к ней в гости, и они вместе делали уроки, хотя, конечно, больше дурачились и разглядывали журналы. И вот теперь мама предлагает переезжать? Снова?! Кстати, куда?
– Это на Пушкина, совсем рядом с моей работой. Тебе, кстати, тоже к школе поближе будет.
Мама поставила на стол тарелку с глазуньей, и Варя принялась макать в горячий желток хлебный мякиш.
– Мне и сейчас близко, – пробубнила она с набитым ртом.
– Ладно, не бурчи, как бабка старая! – Мама знакомым жестом сдула с лица выбившуюся из хвоста прядь волос. – Не в расстоянии же дело.
Мама напоминала Варе эльфийку из «Властелина колец». Светловолосая, изящная, с тонкими правильными чертами лица – ну чем не эльфийка! Тетя Даша, ахая и прикладывая пухлую руку к груди, говорила, что Варя с мамой похожи как две капли воды, но самой Варе так не казалось. Ее волосы тоже были светлыми и густыми, но в отличие от маминых совершенно непослушными. И нос не такой прямой. И глаза – тоже зеленые, но какого-то другого оттенка. Хотя мама говорила, что все это глупости и дочка у нее самая красивая на всем белом свете.
Варя кивала, довольно жмурилась, прихлебывая какао, купаясь в лучах маминого внимания. С недавнего времени та стала относиться к ней иначе. Разговаривала как со взрослой, советовалась, спрашивала мнения. И пусть Варино мнение зачастую было производным от маминого, все равно это было приятно.
– Это будет наша с тобой квартира, Варюш. Как в Медвежьегорске. Захотим – ремонт сделаем, захотим – мебель переставим. А захотим – кошку заведем!
– Или собаку? – хитро прищурилась Варя.
– Или собаку, – подумав, кивнула мама и с хрустом разгрызла тост.
«Двухкомнатная квартира, улучшенной планировки, – прочла Варя. Непонятно, что за планировка такая, но улучшенная, это ведь хорошо? – Первый этаж. Полная замена коммуникаций. – Коммуникации – это трубы всякие, кажется. Наверное, хорошо, что заменили… А вот первый этаж – это прикольно! – Косметический ремонт. Частичная замена проводки. Остается мебель и бытовая техника (стиральная машина, микроволновая печь, холодильник и др.)». Ого! Даже с мебелью?!
Варя пощелкала по фотографиям. Квартира выглядела очень даже прилично. Мебель видно, что не новая, но в хорошем состоянии, да и «косметический ремонт» оказался вполне себе симпатичным. Особенно забавная деревянная арочка на входе в кухню. Техника тоже с виду в порядке. На холодильнике армада магнитов с песчаными пляжами и достопримечательностями. В ванной комнате красивый голубой кафель с морскими коньками, ракушками и дельфинами.
– Цена, конечно, удивительная… – покусывая губу, мама катала кружку с какао в ладонях.
На белом керамическом боку пятилетняя Варя акриловыми красками нарисовала кривоватые цветы, сердечки и звезды. «Любимой мамачке», – написала она, старательно выводя каждую букву. Семь лет прошло, а за ошибку стыдно до сих пор. Но маме кружка все равно казалась милой.
– Много денег хотят? – понимающе покивала Варя.
– В том-то и дело, что нет. Полтора миллиона за двушку на Пушкина – это что-то из категории мифов и легенд Древней Греции. Тем более с ремонтом. Тем более с мебелью. – Мама пожала плечами. – У нас с тобой есть девятьсот тысяч от продажи нашей квартиры. Плюс двести тысяч накоплений. Остальное возьмем в ипотеку, там всего-то четыреста тысяч не хватает. Мы с тобой можем позволить себе эту квартиру, и… – мама мечтательно улыбнулась, – она ведь реально клевая, да?!
Варя прыснула, так, что какао чуть не полилось из носа.
– Чур обои в свою комнату я сама выберу! – сказала она, отсмеявшись.
– По рукам! – Мама потрепала ее по голове. – Только сперва проверим, все ли с ней в порядке. У тети Даши есть знакомые, которые могут помочь. Меня и правда смущает цена. Очень уж она… маленькая.
– Может, из-за первого этажа? – предположила Варя.
– Да ну, вряд ли. – Мама покачала головой. – Сейчас первые этажи под магазины и офисы можно дорого продать.
– Ну, значит, там призраки, – сказала Варя и глубокомысленно захрустела тостом.
Мама засмеялась и ушла краситься. Времени еще хватало, Варя завтракала неторопливо, с удовольствием. Откуда-то появилась уверенность, что скоро она будет завтракать в другой квартире. Варя улыбалась своим мыслям и представляла, какой будет жизнь в новой квартире на улице Пушкина.
Шутливая догадка о призраках занимала девочку до конца дня. Квартира с привидением – это ведь почти как фамильный замок из книжки, полный мрачных загадок и потайных ходов. Ее это совсем не пугало.

* * *

Лучше всего запоминается первое впечатление. В квартиру Варя влюбилась с порога. Или даже раньше – с подъезда, пропахшего пирожками от лестницы до чердака? Или еще до того – со двора, где почти не было машин, зато было много газонов, засаженных облетевшей спиреей, и новенький детский городок с качелями и небольшим скалодромом? Мечта! Да, пожалуй, именно тогда Варя почувствовала, что это их место.
Продавец, высоченный бородатый дядька в длиннополом плаще и шляпе, походил на шпиона.
– Андрей, – представился он маме.
– Дядя Андрей, – представился он Варе.
Грустные синие глаза его беспокойно бегали, а пальцы не могли удержать ключи. С мелодичным звяканьем – дядька трижды ронял их на бетонный пол. Смущенно извиняясь – нагибался поднять, и ронял шляпу, открывая обширную лысину, мокрую от пота. Это было так комично, что Варя прикусила щеку, лишь бы не рассмеяться. Наконец тяжелая металлическая дверь, обшитая деревянными рейками, распахнулась. Варя перепорхнула через порог, окунаясь в полутень прихожей, и оказалась… дома.
Купаясь в аромате корицы и карамели, она пробежалась по комнатам, закружилась в пируэте вместе с пылинками, парящими в солнечных лучах. Сапожки бесшумно тонули в темно-сером ковролине. Пытливый голос мамы сплетался с виноватым голосом продавца, как фон работающего телевизора этажом выше. Все это казалось таким естественным, точно Варя жила здесь всегда! И да, тут тоже был огромный книжный шкаф, доверху заставленный романами в старых обложках!
– Кухня, конечно, небольшая, – бубнил хозяин, – зато ванная и туалет раздельные. Вы посмотрите, посмотрите. Тут даже ничего делать не придется, все трубы новые, сантехника финская…
Задумчивая мама настороженно обшаривала квартиру глазами. Знакомый тети Даши сообщил, что документы у продавца в полном порядке, и теперь мама пыталась отыскать подвох на месте. Варя краем уха следила за скучным взрослым диалогом, понятным лишь отдаленно. Может, у вас тут грибок какой, плесень, сырость? Трещина в несущей конструкции? Неприятный запах из канализации? Плохая звукоизоляция? Склочные соседи?
– Привидения?! – закричала Варя, заставив хозяина испуганно вздрогнуть.
Мама коснулась дочери неодобрительным взглядом, и та поспешно скрылась на кухне. На окне бежевый тюль. У окна стол-грибок на массивной ножке. Клеенчатая скатерть бугрилась шрамами от неосторожных порезов. На столе стопка бесплатных рекламных газет и вазочка с засохшей веткой. Всего пара шагов до противоположной стены, вдоль которой как на парад выстроились посудные шкафчики, плита и генерал-холодильник.
Магнитики с дверцы исчезли, а внутри сиротливо лежала забытая открывалка. Варя придвинула стул и по самые плечи нырнула в настенные шкафы. В одном из них нашлась вскрытая пачка рафинада, и Варя довольно захрустела белым кубиком. Все складывалось просто прекрасно! Разве может быть плохой квартира, где в шкафу тебя дожидается сладкое сокровище?!
Спрыгнув со стула, Варя прошмыгнула в маленькую комнату. «Мою комнату», – поправила она себя, разглядывая письменный стол, офисное кресло с продавленной спинкой и деревянную двухъярусную кровать. Варя провела пальцем по бортику, снимая тонкий слой пыли. Даже пыль казалась родной, хорошо знакомой.
Подойдя к столу, Варя приподнялась на руках, выглядывая в окно. По ту сторону дома тоже был двор. Ничего необычного. Лавочки и кусты сирени возле подъездов. Пешеходные дорожки, присыпанные снегом. Детская площадка, огороженная низким заборчиком. Возле старой облупившейся горки стояли две девочки в ярких комбинезонах. Они синхронно подняли руки и помахали кому-то. Варе хотелось думать, что ей.
Звякнули колечки, зашуршала ткань, и картинка исчезла. Продавец сгорбился, виновато сминая в руке плотную темную штору.
– Вот это да! – наигранно восхитилась мама. – Сможешь спать на двух кроватях! По четным на одной, а по нечетным…
– …с тобой! – ухмыльнулась Варя.
– Это вообще-то скорее комната для взрослого, – попытался возразить дядя Андрей. – Мне кажется, вам тут будет удобнее, чем девочке…
– Ну конечно! Большинство взрослых именно на таких кроватях и спят! Детская это, и вы меня не переубедите!
Дядя Андрей все же попытался настоять на своем, но мама напустила на себя строгий вид:
– Ладно, сдаюсь. В чем подвох?
Хозяин промокнул платком покрытый испариной лоб. Глаза его потерянно забегали, прося помощи непонятно у кого.
– Никакого подвоха, что вы! Я же не мошенник какой-то там! – выпалил он, краснея. – Просто переезжаю в Санкт-Петербург, хочу побыстрее избавиться от… неликвидных… активов.
Последние слова он произнес так, словно слышал их впервые и сам очень удивился, когда они вырвались из его рта. Варе это показалось странным, а мама как будто ничего не заметила. Она подошла к окну, намереваясь сдвинуть штору, но дядька ее опередил. Вцепился птичьими пальцами в коричневый креп, придвинулся близко-близко, бесцеремонно вторгаясь в мамино личное пространство.
– Очень хорошее предложение, Елена, вы ведь и сами понимаете. Я просто уверен, что эта квартира именно то, что вам нужно, – без всякой уверенности промямлил он.
Мама волей-неволей выпустила штору, отступая на шаг назад. Варя с любопытством следила за ними, пытаясь понять смысл этой взрослой игры, когда один делает вид, что не хочет покупать, а второй делает вид, что ему верит. Продавец замер в странной позе, скособочился, склонил голову на плечо, словно прислушиваясь. Варе он напоминал хамелеона, который заметил муху и выжидает удобного случая, чтобы пришлепнуть ее липким языком. Дядя Андрей перестал казаться ей смешным. Где-то под сердцем зашевелилась смутная тревога.
– Нет, Андрей, так дела не делаются. – Мама покачала головой, поправила очки. – Отличная квартира, я с вами не спорю, и цена неплохая, но это ведь не булку хлеба купить. Давайте мы подумаем денек-другой. Ваш телефон у меня…
Варе показалось, что она услышала громкий щелчок тумблера. Дядя Андрей ожил, стряхивая с плеч странное оцепенение. Переживая нелегкую внутреннюю борьбу, он дернул щекой и выдавил:
– Елена, позвольте мне войти в ваше положение. Покупка большая, серьезная, а вы молодая мама с дочкой-школьницей, только-только переехали в Петрозаводск. Наверняка испытываете финансовые затруднения.
– Это вы о чем? – нехорошо прищурилась мама. Она терпеть не могла, когда кто-то считал ее деньги.
– О, вы не подумайте! – замахал руками дядя Андрей, так и не объяснив, чего именно они должны не подумать. – Давайте я вам скину… ну, скажем, сто тысяч?
Заготовленный язвительный ответ застрял в горле, заставив маму закашляться. Черные брови удивленно взлетели вверх. Откуда-то издалека Варя услышала холодный влажный шлепок. Чавк! Муха влипла!

* * *

Дальше все случилось настолько буднично, будто они с мамой и вправду не квартиру купили, а булку хлеба. На сделку мама Варю не взяла, оставила дома делать уроки. Варя уроки не делала, а мысленно подбирала обои в новую комнату. Не слишком детские, но и не взрослую скучищу. Очень, очень сложный выбор!
Вещи они собрали заранее: все те же три сумки, чемодан и мамин компьютер. Дядя Андрей сказал, что полностью доверяет «такой интеллигентной женщине, к тому же работнице библиотеки», и передал маме дубликат ключей. Каждый вечер становилось на одну сумку меньше. Мама потихоньку переносила вещи на новое место.
В выходные они с мамой купили тете Даше большущую коробку конфет и шикарный букет. Букет поставили в вазу и вместе с конфетами определили на подоконник. После чего закрыли дверь и ушли, забрав последний чемодан. Они шли по улице, и мягкий густой снег выстилал им ковровую дорожку, словно кинозвездам, идущим на премьеру фильма.
У подъезда мама спохватилась, сунула руку в карман. Звякнула связка ключей: от верхнего замка, от нижнего, от почтового ящика и таблетка от домофона. На толстом кольце болтался брелок в виде огрызка карандаша. Сердце сладко замерло, когда Варя приложила таблетку к домофону и под протяжное пиликанье влетела внутрь. Пока мама, пряча улыбку, степенно преодолевала пять ступенек, Варя уже хрустела ключом в замке. Мама вкатила чемодан через порожек, захлопнула дверь и громко сказала:
– Добро пожаловать домой, Варвара Николаевна и Елена Михайловна!
Потом они мыли полы и до блеска начищали ванную и туалет. Мама протерла зеркало в прихожей. Варя собрала в стопку старые газеты и журналы и подключила компьютер. Вещи перекочевали из сумок в шкафы. Чемодан мама открыла, но, махнув рукой, решила оставить на завтра.
В холодильнике не было даже масла, зато нашлась коробка с пирожными из «Беккер», купленная еще вчера. Мама заварила чай с мятой и позвала Варю за стол. Они лили чай в блюдца и хихикали, обзывая друг дружку старушками. Как будто жили здесь всю жизнь. Казалось, ничего не изменилось. Казалось, изменилось все.
Варя обвыклась поразительно быстро. Разве что… странно было спать в комнате, где была еще одна пустая кровать. От этого все время казалось, что кого-то не хватает. Это вынужденное подспудное ожидание слегка тревожило Варю.
Новое место не принесло ей необычных снов. Привидение, если оно было, никак себя не проявляло. На пустых полках появились вазочки с печеньем, а в компьютере – Интернет. В сияющей вымытой плиткой ванной обживались зубные щетки и мочалки. Варя узнавала в лицо половину двора, а с четвертью даже здоровалась. На детском скалодроме не осталось ни одного зацепа, на котором бы она не повисела. Им с мамой предстояло, как в старой сказке, жить, поживать да добра наживать… но Двор уже позвал ее. Неслышно, но настойчиво.

* * *

В тот день мама сняла с окон старые пыльные шторы. Хотела постирать, но, снимая, так расчихалась от пыли, что, скомкав, сунула их в пакет и решительно вынесла на помойку.
– Новые купим. – Оглушительно чихнув, мама вытерла слезящиеся глаза. – Нечего за это барахло держаться.
Варя была не против. Мрачные коричневые шторы никак не вязались с узорчатыми обоями, которыми она мысленно уже обклеила комнату. Протирая подоконник и раму губкой, Варя задумалась о новых шторах и встрепенулась, только когда перед глазами замаячило яркое пятно.
С детской площадки девочка в цветном комбинезоне махала ей руками, как ветряная мельница. Вторая, похожая, как отражение, сидела на лесенке, болтая ногами. Варя сообразила, что стоит с поднятой рукой, словно машет в ответ. Двор купался в зимнем закатном солнце, вытягивался глубокими тенями. Свежий снег мерцал на перилах, оградах, искрился на ветвях и остатках промерзшей листвы. До темноты оставалось меньше часа.
Варе страсть как захотелось оказаться там, с улыбчивыми девчушками в шапках с помпоном. Чтобы они рассказали, как их зовут, где они живут и есть ли у них кошка или морская свинка. А потом бы они водили Варю по своему двору, рассказывая секреты и показывая укромные уголки. Было бы… да, было бы здорово!
– Мам, я погуляю? – крикнула Варя на кухню.
С раскрытой книжкой в одной руке и испачканной соусом деревянной лопаткой в другой мама выглянула в прихожую. Убедилась, что дочь надела свитер, и вернулась к плите.
– Только недолго, скоро ужин будет готов. Баллончик взяла?
– Ма… – протянула Варя.
– Не мамкай!
– Ну я же не бегать там буду, просто прогуляюсь!
– Ты маленькая тоже всегда так говорила. А потом сипела и задыхалась.
– Я не маленькая уже, – недовольно буркнула Варя, застегивая сапоги.
– И именно поэтому ты, как взрослая ответственная девочка, возьмешь с собой лекарство, – отрезала мама. – И еще мелочь на столе возьми, купи к чаю чего-нибудь.
– Лааадно… – протянула Варя уже из коридора, кладя в карман баллончик вентолина и на ходу наматывая шарф.
Вечерняя прохлада зарумянила щеки. Попыталась залезть под пальто – и отступила набираться сил и злости. Варя быстренько обежала дом и… в недоумении уставилась на ряд автомобилей, припаркованных почти вплотную к зданию. Приземистые седаны, широкомордые джипы, они напоминали усталых лошадей, загнанных на ночь в хлев. Машины теснились, едва не касаясь друг друга лакированными боками. Какие-то, судя по снежным шапкам, стояли здесь уже давно.
Впервые Варя увидела задний двор своего дома не через окно, и он оказался совершенно иным. До следующей пятиэтажки было рукой подать, и возле нее тоже толпились машины. В середине тянулась узкая полоска газона. Внизу, совсем рядом, шумела проезжая часть улицы Пушкина, за которой стеной стоял заснеженный парк, а еще дальше угадывалось Онежское озеро. Выше убегали ступеньки, ведущие на улицу Куйбышева. Но где же детская площадка? Где пешеходные дорожки и фонари? Где девочки в оранжевых комбинезонах?!
Мысли путались, и Варя помотала головой. Не помогло, мысли запутались только сильнее, а незнакомый двор не стал менее реальным. Но как же так?! Она же видела все своими глазами вот из этого самого… Варя застыла с открытым ртом. В ровном ряду горящих окон первого этажа она не нашла своего.
Решетки. Шторы. Жалюзи. Где-то здесь, в середине, должны быть три окна без штор. На секунду Варе стало жутко. Показалось вдруг, что она попала в другой мир, враждебный и опасный. Но нет, вот же, в кухонном окне мелькает мама, колдующая возле плиты. А вон окно большой комнаты. Вот только между ними стена. Узкая полоска кирпича, за которой ну никак не может поместиться целая комната.
В глубокой задумчивости Варя двинулась наверх. Обошла дом, подозрительно поглядывая на спящие автомобили, словно это они придумали этот глупый розыгрыш. Вернувшись в свой двор, она долго не решалась на второй заход. Забрела на детскую площадку, полазала на скалодроме, пока не окоченели пальцы. Запрокинув голову в темнеющее небо, покачалась на качелях. Под конец даже скатилась с горки, чего не делала уже сто тысяч лет, потому что считала такие занятия уделом малышни. Мысли не отпускали. Варя вздохнула и, упрямо нахмурившись, пошла по тому же маршруту.
Нет, ничего не изменилось. Таинственная детская площадка не выросла точно по волшебству, а незнакомые девочки не выпрыгнули из-за кустов. Машины пялились на Варю сонными фарами, не понимая, чего она тут забыла.
Окно в кухню. Окно в большую комнату. Между ними – ничего. Варя вглядывалась в этот участок стены до рези в глазах. Ей даже начало казаться, что от него веет чем-то нехорошим, тревожным. По спине забегали мурашки, хотя, может, это просто вечерний холод нашел наконец дорожку под теплый свитер. Играя со стеной в гляделки, Варя не замечала, как заламывает руки и кусает нижнюю губу.
Что-то живое зашевелилось в куртке, и Варя испуганно вскрикнула. Даже ударила кулаком, в надежде прихлопнуть мелкую пакость, неизвестно как пробравшуюся в карман. К счастью, телефон выдержал. Мысленно ругая себя за глупую трусость, Варя прочла сообщение от мамы: «Сливки закончились. Купи».
Оказалось, уже почти стемнело и свет окон падает на снег ровными желтыми прямоугольниками. Затеплились фонари. Отругав себя за мнительность, Варя поспешила в магазин. Она постаралась выбросить из головы не имеющую нормального объяснения странность новой квартиры. И все же, прыгая по ступенькам, она не могла отделаться от ощущения, что тонкий участок стены между кухней и большой комнатой смотрит ей вслед. Буравит прямо между лопаток.

* * *

Казалось, близняшки торчат на площадке безвылазно. Три дня подряд, возвращаясь из школы, Варя глядела в голое окно и видела оранжевые комбинезоны, призывно машущие руками. Видела детскую площадку со старыми горками, лестницами и качелями. Видела деревья, которые теперь казались непохожими на обычные, растущие по всему городу. А вот машин не видела.
Но стоило обойти дом – и вот они, под окнами поджидают своих хозяев и зубоскалят над Варей решетками радиаторов. Варя торопилась обратно и выглядывала в окно. Таинственный двор оставался на месте. Это напоминало игру с отражением, когда поворачиваешься быстро, в надежде, что в этот раз оно точно запоздает. Варе хотелось понять, когда, как и почему происходит таинственная замена.
Девочек эта игра забавляла. При виде Вари они начинали прятаться за горками, за деревьями и, хотя было не слышно, заливисто хохотали. Утром, когда Варя собиралась в школу, было еще темно и сложно было сказать, есть ли кто-то на детской площадке. Однако Варе казалось, что по ее лицу скользят два любопытных глаза. Странное будоражащее ощущение. Таинственный двор притягивал Варю, как магнит металлическую стружку. Ей хотелось во что бы то ни стало разгадать эту загадку, и в ее светлой голове потихоньку созревал план.
На четвертый день все сложилось как нельзя кстати. Во-первых, заболел Арсений Петрович, преподаватель русского языка и литературы, и два последних урока отменили. Во-вторых, одноклассница Аня, с которой они иногда по вечерам изображали, будто делают домашку, решила сегодня навестить бабушку. И в-третьих, позвонила мама, сказала, что задерживается. Велела ужинать без нее. Варя прикинула в уме, и получилось, что у нее есть почти четыре часа свободного, абсолютно бесконтрольного времени!
В зимнем пальто, шарфе и шапке в квартире было настоящее пекло. Жар плыл от батареи, когда Варя через стол забиралась на подоконник. Пальцы замерли на пластиковой ручке. По затылку пробежали мурашки. Стало невероятно легко и чуточку жутковато. «Что я делаю?» – подумала Варя. Но на площадке, заметив ее, как две маленькие обезьянки, скакали от радости незнакомые близняшки.
Ручка щелкнула. В лицо Варе дохнул зимний холод. От подоконника до земли где-то полтора метра. Варя свесила ноги, замерла на мгновение, будто перед входом в бассейн, и решительно спрыгнула вниз. Заснеженный газон, окруженный голыми кустами, ударил по пяткам. Где-то вдалеке насмешливо каркнула ворона и снялись с крыши перепуганные голуби.

* * *

– Привет, я Варя! – выпалила она, хотя на языке вертелись совсем другие слова.
«Что это за место? Как такое возможно? Куда подевалось мое окно? Кто вы такие? И почему постоянно торчите на детской площадке? Вы что, в школу не ходите?» Лишь природная вежливость, подпитанная маминым примером, не давала Варе сразу наброситься с расспросами.
– Я Оля, – сказала та, что была повыше. – А это Яна. – Девочка толкнула сестру в плечо, и та хихикнула.
Вблизи они оказались никакими не близняшками. Угадывались общие черты, как у всех близких родственников, но не до полного сходства. Торчали из-под красных шапок льняные волосы. Розовели впалые щеки. Бледные губы складывались в одинаковые полуулыбки-полуусмешки. Но у Оли рот был большой, лягушачий, а у Яны аккуратный, маленький. У Оли широкие скулы, а у Яны точеные, тонкие. И хотя Варя не знала их родителей, она явно видела, что одна из сестер пошла в папу, а вторая в маму.
Девчонки оказались болтливыми и смешливыми. Они охотно рассказывали Варе все еще до того, как она спрашивала. Их фамилия Ярвинен. Да, финская. Это от папы. А у папы от дедушки. Они живут в этом доме. В третьем подъезде. Ну чего ты врешь, во втором! А в школу они не ходят, потому что живут в Финляндии, а в Финляндии сейчас каникулы. Нет, не врем! А во втором подъезде живет их бабушка. Они приехали к ней на каникулы.
Они шутили и заливались хохотом, и Варя смеялась вместе с ними. Ей казалось, что разговор стремительно убегает куда-то не туда, но, подхваченная потоком безудержного сестринского веселья, она покорно плыла, куда несло течение.
Двор оказался как двор, ничего необычного. Разве что фонари тут были фигурные, витиеватые, как в старых сказках, а в остальном все привычное, знакомое. Окна светились теплой желтизной. Кое-где уже перемигивались гирлянды – какие-то торопыги готовились к Новому году. Машин здесь не было из-за слишком узких проездов – припарковаться негде. Людей тоже почти не было. Лишь раз из первого подъезда выскочил мальчишка, чуть старше Вари, в одном лишь спортивном костюме с наброшенным на голову капюшоном. Он бросил на девчонок хмурый взгляд, пробежал вдоль дома и скрылся в четвертом подъезде. Двор жил тихой размеренной петрозаводской жизнью, и Варя даже порадовалась, что не начала сразу задавать странные вопросы.
– Знаешь, что здесь хуже всего? – Олин носик смешно сморщился.
– Зима? – попыталась угадать Варя.
– Ну ты чего?! – Оля улыбнулась, захлопала длинными ресницами. – Мы же не из Африки и не из Америки. Мы тут родились, в Петрозаводске.
– У нас раньше квартира была в твоем доме, – поддакнула Яна.
Оля пнула ее в лодыжку, а когда сестра вскрикнула и попыталась пнуть ее в ответ, проворно отпрыгнула и показала язык.
– В Финляндии тоже зима, – потирая ушибленную ногу носком сапога, сказала Яна. – Там, может, даже еще холоднее.
Варя прыснула в кулачок. Ей вдруг показалось, что Яна сейчас скажет как Карлсон: «Продолжаем разговор!» – но та молчала, хмуро поглядывая на сестру.
– Здесь скуууууучноооо! – жалобно протянула Оля и натурально зевнула.
– Мы никого не знаем, а во дворе, кроме нас, детей вообще нет! – подхватила Яна.
– А мальчик? – Варя указала на четвертый подъезд, где скрылся мальчишка в спортивном костюме.
– Это Егор, – фыркнули сестрички в унисон. – Егор бука. Он с нами даже не здоровается.
Дверь четвертого подъезда хлопнула. На крыльцо вышла высокая стройная женщина в одном лишь длинном платье, чем-то неуловимо напоминающая маму. Только волосы кудрявые, черные, непослушными буйными завитками торчащие из высокого хвоста, никак не походили на мамины, прямые и светлые. Улыбаясь, женщина разглядывала девочек и, кажется, чего-то ждала.
– Мама ваша? – спросила Варя.
Сестрички Ярвинен переглянулись и разочарованно выдохнули:
– Неееет…
– А где ваша мама?
– На работе, – сказала Оля.
– В гостях, – выпалила Яна.
Варя ожидала очередного взрыва смеха, но сестрички посмотрели друг на друга колюче и промолчали. Странные они были, эти девочки. Варя никак не могла взять в толк, нравятся они ей или нет. Обычно она быстрее разбиралась со своими симпатиями, но в этот раз природный компас, указывающий на хороших людей, дал сбой. Сестрички Ярвинен оказались веселыми и компанейскими, и шутки у них были незлые, хоть и немного специфические. Но в том, как иногда блестели их глаза, как застывали улыбки, Варе чудилось что-то недоброе.
– Кстати, о мамах. – Оля ловко съехала с неудобной темы. – Тебе домой не пора?
Варя с удивлением поняла, что двор освещает не продрогшее зимнее солнце, а фонари, в сумерках похожие на электрические свечки. Темнота вновь накрыла мир внезапно. С черного неба повалили пушистые хлопья, закружились вокруг кованых фонарных опор.
Из глубины двора вылетело звонкое, заливистое тявканье. В ответ недовольно каркнула ворона. Во тьме тяжело захлопали крылья. Резкое истеричное тявканье приближалось, а с ним вместе приближался раздраженный женский голос, ведущий бесконечный монолог.
– Ого! Смотри, смотри! – возбужденно запрыгала Яна. – Вот сейчас потеха будет! Давно такого не было!
Сестры подхватили Варю под руки и поволокли с площадки ближе к дому. Прижимаясь к голым кустам, они гуськом двигались на шум. Варя поймала себя на мысли, что хочет прочистить ухо мизинцем, чтобы выковырять оттуда мерзкий тонкий лай.
– Занесло дуреху! – злорадно потирая варежками, неожиданно по-взрослому шепнула Оля. – Вот пусть теперь на себя пеняет.
Скорчившись в полуприседе, она напряженно всматривалась в густеющий снегопад, похожая то ли на разведчика, то ли на воришку. Ее сестра, прижимаясь к Варе плечом, напряженно терла друг о друга промокшие варежки.
– Ой, что будет, что будет! – полушепотом причитала она.
Из-за поворота вырулила дама в мехах, ведущая на поводке мелкое четвероногое недоразумение. В розовом комбинезоне, с чубчиком, перехваченным резинкой, собачка казалась игрушечной. Водя по сторонам острой мордочкой, она злобно облаивала все, на что падал ее взгляд, – стены, двери, ограду, кусты и падающие снежинки. Изредка она начинала рваться вперед, натягивая поводок, захлебываясь хрипом. Тогда хозяйка, не прекращая болтать по телефону, резко дергала поводок на себя.
– Понятия не имею! – кричала она в дорогой телефон. – Вы такси или что? Это вы должны адреса знать, а не я!
Она была без шапки, и снежинки путались в крашеных платиновых локонах. Короткая шубка расстегнулась, открывая голубую блузку и намотанный на шею легкий шарф. Юбка ее была слишком тесной, а каблуки слишком высокими, отчего женщина не шла, а семенила, как японка в традиционном наряде.
– Нет, это вы послушайте! – Женщина остановилась и, поднеся трубку к лицу, не закричала даже – завизжала: – Или вы мне присылаете машину, или…
Какие кары должны рухнуть на нерасторопных таксистов, Варя так и не узнала. Из-за спины женщины выпрыгнула черная тень. Угловатая, взлохмаченная, она тем не менее двигалась очень плавно и быстро. Сверкнули кристаллики льда в спутанной шерсти, вспыхнули отраженные глазами огни фонарей. Розовый комбинезончик испуганно тявкнул в последний раз. Что-то хрустнуло, и черная тень исчезла. Ошарашенная женщина стояла, потерянно прижимая к груди перекушенный поводок.
Варя несколько раз моргнула, пытаясь понять, не привиделось ли ей ночное существо, похожее на волкодава с глазами совы. По плечам пробежали мурашки. Волосы под шапкой шевелились как живые. Над ухом гнусно захихикали сестрички. В темноте детской площадки раздался глухой рык вперемежку с хрустом костей. Обрывок поводка выпал из дрожащих пальцев с длинными ухоженными ногтями. Женщина заорала дурным голосом и со всех ног ринулась туда, откуда пришла. Послышался громкий треск порванной юбки.
– Аха-ха! Вот ржака! – Оля схватилась за живот, согнулась в приступе искреннего злого хохота.
– Ржака-собака! – поддержала сестру Яна.
Варя смотрела на них как на сумасшедших, не в силах поверить, что это с ними она так весело проводила время каких-то пять минут назад. Как будто подкравшиеся сумерки украли девочек, оставив взамен злобных колючих карликов.
– По-моему, это не смешно… – сказала Варя и удивилась своему голосу – взрослому, рассудительному. Как у мамы.
Смех как топором обрубило. Сестрички выпрямились, зыркнули на Варю исподлобья, точно впервые увидели. Казалось, они стали выше ростом, шире в плечах. В крохотных девчачьих фигурках появилось что-то каменное, коренастое. Варя сглотнула набежавшую слюну, сделала шаг назад. В спину ей уткнулись корявые ветви кустов, заставив испуганно подпрыгнуть. Оля шагнула вперед, протянула нереально широкую ладонь в кроваво-красной рукавице… Варя сжалась, зажмурилась…
– Ой-ей! – протянул тонкий голосок Яны. – Баба Тоня возвращается!
Варя распахнула глаза. Наваждение схлынуло. Сестрички остались совершенно нормальными девочками-подростками, без длинных обезьяньих рук, без темных овалов вместо лиц. Они держались за руки и явно были чем-то встревожены.
– Вот дура старая! – Оля поджала губы. – Шляется туда-сюда…
– Бежим? – неуверенно пискнула Яна.
– Поздно…
Свободной рукой Оля схватила Варю и поволокла девочек за собой, к приоткрытой двери подъезда. Втолкнула в тамбур, прикрыла створку, оставив лишь узенькую щель, к которой прильнула глазом. Лампочка в тамбуре не горела, но света с улицы хватало, чтобы различать друг друга. Варя осторожно придвинулась, надеясь разглядеть таинственную бабу Тоню, напугавшую сестричек, но увидела его.
Живот свело от ужаса. Коленки утратили твердость, размякли как студень. Черный зверь с желтыми совиными глазами неспешно шел по двору, неся в зубах окровавленную добычу. Размером он был, пожалуй, с кавказскую овчарку. Такой же массивный, словно вытесанный из камня; с широкой грудью и лапами. Грязная шерсть свалялась колтунами, уши стояли торчком, мохнатый хвост не закручивался веселым колечком, а по-волчьи свисал до самой земли, заметая следы. Вывернутая под неестественным углом, из пасти свисала песья голова с перехваченным резинкой чубчиком, и от потухшего взгляда остекленевших глаз Варю пробрал ужас.
– Заметит, – горячо зашептала Яна. – Заметит, точно говорю! Если уже не заметила…
– Тссссс! – зашипела на сестру Оля. – Не будешь пищать – не заметит!
Варя прижалась ко второй двери, подергала ручку. Конечно же, закрыто! От ее прикосновения ненадолго проснулся домофон, подсветил неживым зеленоватым светом ряд цифр и снова улегся спать. Судя по тому, что сестрички почти перестали дышать, жуткий зверь подошел совсем близко. Смотреть на него совершенно не хотелось, но стоять вот так, в темноте, не понимая, что происходит, было еще хуже. Варя взяла себя в руки и, потеснив сестричек, прильнула к щели.
Зверь пропал. Посреди двора, ярко освещенная желтым конусом фонаря, в ореоле легкого снегопада сгорбилась старуха. Из комка ветоши, заменявшего ей одежду, торчали морщинистые руки. Костлявые пальцы сплетались змеями, еле слышно клацали друг о друга грубые толстые ногти. Седые букли закрывали плечи, спадали на грудь, мелкими завитушками вились возле узкого лба, чуть-чуть не доставая до огромных желтых глаз. Варя старательно избегала смотреть на ее рот. Она всеми силами пыталась отвести взгляд, но его упрямо тянуло туда, под бородавчатый нос, где, зажатая острыми зубами, повисла несчастная голосистая шавка.
Варя вскрикнула, отпрянула и упала. Сестрички завизжали, но не испуганно, а, как показалось Варе, неискренне. Словно это не взаправду, а какая-то комната ужасов в городском парке. Вот только Варе было страшно, страшно по-настоящему. Наверное, именно поэтому она не смогла подняться, когда Ярвинен, как две птички, наигранно крича, выскочили на улицу и задали стрекача.
Ноги не держали, руки дрожали, не слушались. Глаза защипало от несправедливой обиды. Ее бросили! Один на один с этим… с этой… «баба Тоня возвращается», – вспомнились слова Яны, и Варю заколотила крупная дрожь. Горло перехватило спазмом. Запертый в легких воздух выходил обратно тяжело, с чудовищным свистом. Варя захлопала руками по карманам, леденея с каждой секундой. Баллончика не было.
Сил хватило только на то, чтобы отползти к двери. Кричать Варя боялась. Все еще надеялась, что это косматое, жуткое увяжется за сестричками… Но в приоткрытую дверь неслось тихое шарк-шарк-шарк по свежему снегу, и стелилась по земле, вытягиваясь, разрастаясь, всепоглощающая тень. Она подползала все ближе и ближе, пока наконец ее уродливая макушка не скользнула в тамбур.
Задыхаясь, Варя все же подобрала ноги. Отчего-то ей не хотелось, чтобы уродливая тень ее коснулась. Дыхание вырывалось с хрипом, перед глазами плыли фиолетовые круги. Варя вжалась в стену и едва ли услышала, как возле уха пискнул домофон и негромко клацнул магнитный замок.
За секунду до того, как страшная старуха появилась на пороге, чьи-то легкие руки подхватили Варю под мышки и втянули внутрь, в теплый, пахнущий мокрым камнем и пылью подъезд.

* * *

– Дыши.
Что-то коснулось груди, обжигая даже сквозь куртку, свитер и майку. Варя надсадно закашлялась, и воздух потек из горящих огнем легких наружу. Будто шарик прокололи. Лиловые круги поблекли, рассосались. За ними угадывались небольшая комната и похожий на гигантскую амфору силуэт.
– Вооот так! Дыши-дыши! Ничего не бойся, все в порядке.
Ручки амфоры отклеились от боков, протянулись к Вариному лицу. Мягкие пальцы погладили по щекам, заботливо помассировали за ушами, холодная ладонь легла на лоб. Прикосновения снимали боль, изгоняли страх. Они были настолько мамиными, что Варя не выдержала – разревелась, как маленькая.
Остатки фиолетового марева смыло слезами. Перед ней стояла никакая не амфора, а та самая молодая женщина, которая наблюдала за их с сестричками игрой. Она протянула Варе платок и вновь уперла руки в бока, похожая одновременно и на манекенщицу с подиума, и на повариху из школьной столовой. На ней было элегантное синее платье, совершенно недомашнее, но Варе это не показалось странным. Эльфийские принцессы не должны ходить в старых халатах и меховых тапочках.
Женщина улыбнулась, открыто блеснув жемчугом ровных зубов, точно уловила Варины мысли.
– Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь? – участливо поинтересовалась она.
– Хорошо, – ответила Варя.
По привычке она сделала контрольный вдох-выдох и поняла, что и в самом деле чувствует себя хорошо. Ни одно лекарство не давало ей такого облегчения после приступа, да еще так быстро, как…
– Кто вы? – Варя настороженно нахмурилась.
– Арина. – Красивая аккуратная голова на лебединой шее изящно наклонилась. – Так меня зовут.
– Как няню Пушкина?
– В точку! Выпьем с горя, где же кружка! – засмеялась Арина. – Хочешь чаю? У меня хороший чай, на травах. Успокаивающий. Тебе не помешает успокоиться…
Арина бросила колючий взгляд на окно, рывком задернула шторы. Жесты более чем красноречивые. Арина деликатничала, хотя все знала и понимала. Память тут же выплюнула уродливый коллаж свежих воспоминаний: совиные глаза-плошки, перекушенный поводок, свернутая маленькая шея. Варю затрясло.
– Чаю! – театрально произнесла Арина. – Нам срочно нужен чай!
Горячий, обжигающий губы чай действительно оказался что надо. Ароматный пар щекотал переносицу, а терпкий вкус незнакомых ягод и трав пощипывал язык. Варя оттаивала, в кипятке растворялась противная дрожь. Пряча подрагивающие губы за краем фарфоровой чашки, девочка украдкой разглядывала свою спасительницу и ее квартиру.
Они сидели на кухне, на угловом диване из протертого красного кожзама. Комнатка едва вмещала стол, застеленный белоснежной скатертью, газовую плиту, мойку и посудный шкаф. Ни холодильника, ни микроволновки, ни тостера. Зато много вязаных кружевных салфеток, куколок из соломы и банок с закатанными соленьями, с виду вовсе не декоративными. С потолка свисал старый абажур, похожий на перевернутое цинковое ведро. На подоконнике, над старой гармошкой радиатора, расположилась целая кактусовая роща. Кухня больше напоминала вотчину бабушки, нежели красивой молодой женщины.
Ресницы у Арины были густыми, как в рекламе новой устойчивой туши, а глаза еще черней, чем волосы. Задумчиво сдвинув тонкие брови, она водила указательным пальцем по ободку чашки и, кажется, даже не притронулась к чаю. Ее тонкоскулое лицо, чертами напоминающее античные статуи из учебников истории, гипнотизировало Варю, погружало в вязкое оцепенение. Завитки белого пара застилали глаза, и девочка начинала клевать носом. Опираясь на локти, Арина перегнулась через стол, приблизив свое лицо близко-близко к Вариному.
– Здесь тебе нечего бояться, – шепнула она. – Никто со Двора не зайдет в мою квартиру. Никто. Даже она. Запомни это, когда в следующий раз придешь играть во Двор в темноте.
– Я за-пом-ню… – заплетающийся язык с трудом, но справился с невероятно сложным, тяжелым, таким длииииииинным словом.
Воздушный шарик, сидящий на плечах вместо головы, попытался взмыть под потолок, но вместо этого откинулся назад. Веки закрылись, утягивая Варю в темное, мягкое, безопасное место. Она заворочалась, устраиваясь поудобнее, пока наконец не поняла, что лежит в своей кровати, в своей комнате, в их с мамой новой квартире. На удивление уже не осталось сил.
Во сне Варя блуждала по мрачному бетонному погребу. С низкого потолка срывались холодные капли и свисали трубы, по которым бегали пищащие серые комки. В темноте за плечами пылали желтые глаза-фары, а впереди, невидимая, но ощущаемая каждым напряженным нервом, раскинулась бездонная пропасть, которая пугала куда больше хищных совиных плошек.
Потом откуда-то издалека донеслось клацанье замка, а за ним щелчок выключателя. В прихожей колыхнулся свет, проник сквозь сомкнутые веки, на мгновение разогнав подземный мрак вместе с его обитателями. Только на мгновение. Заметив спящую дочь, мама быстро прикрыла дверь в комнату. Но Варе больше не было страшно. Сон ее стал глубоким, а дыхание ровным. Ей снился снег. Белый кружащийся снег, и ничего больше.

* * *

Утром Варю одолевала сонливость. Голова не желала отрываться от подушки, глаза норовили закрыться, мышцы тянуло как после хорошей тренировки. Словно она в самом деле полночи бродила по бетонным катакомбам. Завтракая, Варя клевала носом и едва не пролила на себя горячий чай.
Уроки прошли как в тумане. Варя слушала рассеянно, отвечала невпопад, не выходила с одноклассницами на переменах, пропустила полдник и обед. Кажется, Аня звала ее к себе. Кажется, Варя отказалась. Кажется, Аня обиделась. За пеленой тумана, окутавшего разум, все было кажущимся, зыбким, неясным.
По пути домой Варя спотыкалась, налетала на прохожих и трижды уронила рюкзак. Сонливость прошла, но мысли по-прежнему путались, наползали друг на друга, как нетерпеливые черепашки, спешащие к воде. Варя раз за разом прокручивала в голове события вчерашнего вечера, пыталась понять, что из этого было реальным, а что нет. Может ли быть такое, что и сестрички Ярвинен, и желтоглазая баба Тоня, и Арина всего лишь ей приснились?
Ноги по привычке чуть было не унесли ее к съемной квартире, но Варя вовремя спохватилась, свернула на Пушкина. Проходя мимо Национальной библиотеки, остановилась и стояла несколько минут, нервно покусывая губы. Хотелось зайти к маме, рассказать ей все, что не получилось рассказать утром. Мама выслушает, серьезно покивает, заправит за ухо выбившуюся прядь… Вот только… поймет ли она? Впервые в жизни Варя не была в этом уверена на сто процентов. Даже на пятьдесят не была уверена. Это означало, что теперь у нее есть своя тайна, секрет, неведомый маме, и это немножко пугало. Раньше у Вари не было от мамы секретов.
Во дворе парковалась канареечного цвета «Веста». Стайка голубей важно курлыкала, снисходительно принимая хлебное подношение от сутулой старушки. На противоположном конце дома шарахнулся неуклюжий силуэт. Варе показалось, что это дядя Андрей, бывший хозяин квартиры, но он уже скрылся за углом, и сказать наверняка было нельзя.
Погруженная в размышления, Варя обошла «Весту», из которой выбирался тучный лысый дяденька. Голуби, методично подбирающие крошки, сходили с пути нехотя, делая одолжение. Варя автоматически поздоровалась и ничуть не удивилась, когда старушка не ответила. К своему возрасту девочка уже знала, что все пожилые люди требуют вежливости от подростков, но далеко не каждый из них считает нужным быть вежливым в ответ. Старушка проводила Варю равнодушным взглядом и швырнула голубям горсть хлебных крошек.
На крыльце Варя резко остановилась. Что-то не давало ей покоя. Какая-то маленькая деталь, царапучая, как колючка кактуса, цеплялась, не давала войти в подъезд. Варя обернулась, внимательно разглядывая двор. Воздух на вдохе встал комом в горле, а рука сама потянулась к баллончику с вентолином. Стало холодно, очень-очень холодно, от кончика носа, испуганно сопящего над пушистым шарфом, до пальцев ног в теплых зимних сапогах. Это оказалась она.
Очки сбили Варю с толку, но ошибки быть не могло. Толстые линзы отвлекали на себя внимание, но не могли скрыть крючковатый нос, седые кудри, завитушками обрамляющие узкий лоб, тонкие бескровные губы, лишенные цвета. Морщинистые птичьи руки-лапки с грубыми желтыми ногтями шуршали в полиэтиленовом пакете, выгребая крошки и корочки, и веером рассыпали их перед важными птицами. Вполоборота к Варе стоял ночной кошмар – баба Тоня.
Слыша, как скрипят шейные позвонки, Варя поглядела по сторонам. На мгновение ей почудилось, что вокруг тот, заоконный Двор, без машин, со старыми фонарями. Вот сейчас с площадки ей синхронно помашут сестрички Ярвинен… Но вокруг ни души. Даже тучный дяденька куда-то исчез.
Пятясь, Варя скрылась в подъезде и уже оттуда, со смутным дежавю, наблюдала за страшной старухой сквозь приоткрытую дверь. Баба Тоня как ни в чем не бывало кормила голубей. Скрипучим голосом подзывала их – «гули-гули». Криво улыбалась некрасивыми изжеванными губами. Ничто не выдавало в ней вчерашнее чудовище. Разве что глаза… но их Варя не могла разглядеть из-за огромных толстых линз в роговой коричневой оправе.
Варя поймала себя на мысли, что больше думает о том, как бы увидеть эти страшные глаза, найти подтверждение своим догадкам, чем о том, как бы побыстрее драпануть домой, чтобы закрыться на все замки. Паника улеглась, едва начавшись. Баллончик в нагрудном кармане остался нетронутым.
Остаток дня прошел как во сне. Домашка по алгебре. Домашка по русскому и литературе. Стихотворение наизусть. По истории – прочесть два параграфа. Наскоро перекусить бутербродами с колбасой. Намазывая майонез на хлеб, Варя смотрела в окно, нормальное, обычное окно, с пластиковой рамой и наклейкой в левом верхнем углу. За окном ходили люди, приезжали и уезжали машины, укутанные снегом деревья нервно подрагивали в летаргическом сне. Закат отражался в окнах дома напротив, колебался багровыми отблесками. Мир был обычным, привычным, в чем-то невыносимо скучным, но относительно безопасным. В нем не было места чудовищам из страшилок.
Но в комнате окно показывало совсем другую реальность. Варя замирала над раскрытым учебником истории, глядя, как падает снег, бесконечный, пушистый, равнодушный. Как зажигаются причудливые фонари и как озираются случайные прохожие. Чай остывал, бутерброды черствели, заданные параграфы не перебирались со страниц в голову.
Детская площадка сегодня пустовала. Без сестричек Ярвинен она казалась необитаемой, как лунная поверхность. Варя смотрела во двор битый час, но так и не увидела ни бабы Тони, ни Арины, ни даже хмурого мальчишки Егора. Лишь к семи часам на тротуаре выросла угрюмая фигура дворника. Высотой под два метра, в длинном фартуке и шапке-ушанке, он словно выпал из другого столетия. Дворник упирал лопату в асфальт и шел, очищая широкую полосу, невозмутимый, как трактор, до самого конца дорожки. Там разворачивался и пер в обратную сторону. Длинные руки легко откидывали выпавший за день снег, и в механических движениях не было видно и следа усталости.
В полвосьмого в прихожей коротко тренькнул звонок, выводя Варю из транса. К тому времени Двор оказался очищен до асфальта, а фигура в сером фартуке размахивала метлой у крылечек. Варя встрепенулась и вприпрыжку помчалась открывать. За дверью, конечно же, оказалась мама с двумя полными пакетами еды в руках. Растрепанная, взмокшая, она готовилась второй раз нажать носом на кнопку звонка.
Тяжеленные пакеты оттягивали руки. Тонкие ручки больно врезались в ладони, пока Варя волокла покупки на кухню. Мама что-то раздраженно выговаривала ей в спину. Варя слушала вполуха. Куда больше ее занимал сгорбленный образ бабы Тони, существующий по обе стороны окна. Варя корила себя, что так беспечно распахнула дверь, даже не заглянув в глазок. А что, если в следующий раз там будет стоять желтоглазое нечто и во рту его, среди кривых, покрытых налетом зубов найдется много места для одной рассеянной девочки?..
Мама, не переодеваясь, принялась за готовку. Закатав рукава мешковатого свитера, она дольками нарезала куриную грудку, крупно шинковала болгарский перец, крошила зелень. Варя суетилась рядом, подавала, мыла, убирала – и украдкой любовалась мамой. Усталая, замученная, с собранными в пучок волосами и съехавшими на кончик носа очками, мама оставалась самой красивой женщиной в мире… Если не считать Арины, пожалуй.
Жгучая тайна вертелась на кончике языка, разъедала, дразнила, рвалась наружу. Расскажи обо мне, молила она. Покажи окно, покажи Двор! Мама поверит, не сможет не поверить, а ты будешь знать, что не сошла с ума.
– Мам, а как ты думаешь, бывает что-нибудь такое, чего нельзя объяснить? – в третий раз моя одну и ту же чашку, не выдержала Варя.
– Конечно! – Мама сердито сдула с лица выпавшую прядь. – Вот, например, сотрудница моя сегодня опоздала на час. Я в окно видела, во сколько она пришла. А она утверждает, что пришла вовремя, и даже на десять минут раньше. И коллеги ее говорят, что так и есть. Вот как такое объяснить? Магия, не иначе!
Варя недоверчиво хмыкнула. Не верилось, что взрослые люди могут вести себя настолько по-детски.
– Ну, мам, я серьезно! А если в самом деле есть инопланетяне всякие или… чудовища там… Вот живут они рядом с нами, а мы их просто не замечаем, потому что заняты уроками или работой.
На слове «чудовища» голос Вари ощутимо дрогнул, но мама вроде ничего не заметила.
– Забавно, что ты спросила. Сегодня разговаривала с местным фантастом, договаривались устроить ему встречу с читателями. Так вот он что-то такое примерно в своих книгах и пишет. Чушь, конечно, невероятная, но, знаешь, он так убедительно об этом говорит, что я ему даже поверила.
– А если бы тебе близкий человек сказал, что видел что-то необычное, ты бы поверила?
– Кто-то близкий? – Мама задумчиво помешала курицу деревянной лопаткой. – Ты, например?
– Я, например, – кивнула Варя.
– И что же такого необычного ты видела?
– Ммммм… ну, чудовище, например. – Варя очень постаралась, чтобы ее голос звучал невинно.
– Нет, тебе бы не поверила. – Мама решительно тряхнула головой и накрыла сковороду крышкой.
– Значит, какому-то незнакомому писателю ты бы поверила, а родной дочери – нет?
Варя не ожидала, что ее это настолько заденет. От обиды захотелось расплакаться. Она поспешно отвернулась, делая вид, что рассматривает что-то за окном, однако мама все прекрасно поняла.
– Ну, не дуйся! – Она ласково погладила дочь по спине. – В конце концов, он взрослый мужчина, хоть и со своими тараканами в голове. У него три высших образования, книг несколько десятков. Он множество стран объездил, собирал этнографический материал, изучал предания, легенды. У него огромнейший опыт, поэтому я не могу исключать, что он мог видеть нечто подобное…
– А я? – Варя шмыгнула носом.
– А ты у меня фантазерка, – улыбнулась мама, доставая из сушилки две тарелки. – Ужин готов!
– Спасибо, я что-то не голодная, – буркнула Варя и под недоумевающим взглядом мамы ушла в свою комнату.
Есть и в самом деле расхотелось. Уроки не учились. Книжки не читались. Сериалы не смотрелись. Переписываться с друзьями тоже не было желания. Погасив свет, оставив один лишь ночник, Варя наблюдала за детской площадкой: не мелькнет ли в темноте оранжевый комбинезон?
Наконец среди растопыренных веток вспыхнуло оранжевое пламя, а за ним еще одно. Не раздумывая, Варя открыла окно и спрыгнула вниз. Снег моментально набился в тапочки, но холодно не было. Пробираясь через сугробы, Варя все ближе подходила к играющим сестрам. Ее больше не удивляло, что девочки гуляют одни так поздно. Мир за окном существовал по своим правилам, и Варя твердо решила выучить их как самый важный урок.
Несмотря на темень, видела она вполне ясно. Могла даже различить тусклый блеск собачек на «молниях» и черные заклепки на капюшонах. Сестрички Ярвинен играли в… «классики». На утоптанном пятачке пролегли глубокие борозды, складывающиеся в знакомые квадраты. По ним скользил обкатанный черный голыш, похожий на вороний глаз, а следом за ним на одной ножке прыгала Яна.

Раз – малыш покинул дом. 
Два – и скрылся за углом. 
Три, четыре – вдоль дороги. 
Промочил в фонтане ноги… 

Оля хлопала ладонью по бедру, выбивая ритм. Звук получался звонкий, словно нога под штаниной была полая. Слетающая с бледных губ считалочка казалась таинственным заклинанием:

Пять – под горку укатился. 
Шесть – за кустик зацепился. 
Семь – пересчитал отмычки. 
Восемь – побежал за птичкой. 

Ритм ускорялся. Камешек прыгал с квадрата на квадрат. Яна улыбалась все шире и шире. Рот разъехался к самым ушам, а в распахнутом арбузном полумесяце сверкали маленькие округлые семечки зубов. Варя подошла поближе и вдруг впервые поняла, что на ней надеты только домашняя футболка и шорты. На плечах, на голове, даже на носу – всюду лежал снег, а она по-прежнему не чувствует холода.

Девять – в яму с головой 
Десять – … 

Мерное постукивание оборвалось резко, болезненно. Клацнули зубы, перекусывая окончание считалочки. В наступившей тишине Оля обернулась к Варе, сразу всем телом, без участия ног. Словно гигантская невидимая рука повернула шахматную фигуру. Варя впервые ощутила промозглый холод – подошвы Олиных ботинок не касались земли. Скрытое капюшоном лицо наклонилось, глаза, похожие на камешек, которым играла Яна, прищурились. В мимике, в движениях, во всей фигуре не было ни капли жизни.
– А ты что здесь делаешь?! – прошипела Оля.
Варя отшатнулась и больно ударилась головой о настольный светильник. Лампа обиженно качнулась, возвращаясь в привычное положение. Варя растерянно потерла заспанные глаза. Во Дворе совсем стемнело. Все так же густо сыпал снег. Оранжевых комбинезонов нигде не было видно.
Ночью в спальню заглянула мама. Она гладила Варины волосы и смотрела с такой нежностью, что во сне сырое подземелье обрастало зеленой травой, из которой пробивались огромные бутоны невиданных цветов. Желтые глаза терялись в зарослях, а бездонная пропасть… нет, пропасть оставалась на месте. Дышала смертоносной чернотой с запахом арктического холода. Пропасть ждала. Пропасть звала. И не было сил противиться этому зову. Голос был странным образом похож на ее, Варин. От него сотрясался Двор и с крыш домов сыпались сосульки, а шапки сугробов вокруг детской площадки оплывали горящими свечами.
– Ле-то! – звала пропасть. – Лето! Ле-тоооо!
От этого настойчивого зова Варя раскрывала глаза и подолгу смотрела на верхний ярус кровати, не в силах сообразить, где она. Матрас наверху поскрипывал от тяжести двух детских тел, тоненькие смешки сестричек Ярвинен рассыпались разноцветным бисером. Из швов старых подземных перекрытий на лицо Варе сыпалась сухая пыль.

Часть II

Семнадцатого декабря Варя нарядила елку. Это был их с мамой ритуал, сотканный из множества мелких деталей, наполняющих праздник волшебством. Мама пекла пирожки с корицей, и нежный аромат держался в квартире еще несколько дней, а Варя заваривала чай с лимоном, но без сахара. Раньше, на старой квартире, с антресолей извлекались покрытые пылью, целый год не видевшие света ящики с игрушками, перехваченные скотчем пакеты с гирляндами. Искусственная полутораметровая ель собиралась обстоятельно, неторопливо, обрастая колючими ветками. А вечером они с мамой вырезали из бумаги снежинки, оленей, снеговиков и мамонтов…
И пусть игрушки и елка были новыми, недавно купленными в магазине, мама почувствует, что квартиру украшают без нее, и вернется, потому что они всегда делали это вместе. Всегда! Со всей искренностью детской веры Варя надеялась, что ее маленькая хитрость сработает. Вот только без мамы по комнатам не плавал аромат корицы и выпечки, снежинки больше напоминали ядовитых пауков, да и елка получилась кособокой, болезненной. И как будто этого было мало, закончился лимон.
Конечно, дело было не в лимоне. Но Варя упрямо цеплялась за последнюю соломинку. Может быть, тогда сработает невидимая предновогодняя магия и утерянное вернется? Вернется настроение, а вместе с ним – мама. Решительно, как полярник, штурмующий Арктику, Варя собралась в магазин.
По правде сказать, в магазин следовало сходить давным-давно. Хлеба в доме не было уже три дня, а вчера закончились яйца и масло. Вермишелевый суп, сваренный еще мамой, прокис. Гречку с мясом Варя доела сегодня утром. К тому же хотелось чего-нибудь вредного; чипсов, например, или шоколадных конфет. Лимон был всего лишь удобным предлогом.
На улице начинало заметать, и Варя еще дома накинула капюшон на теплую шапку и затянула тесемки. Наверное, поэтому она не услышала, как открылась дверь соседней квартиры. Когда на плечо ей легла широкая грубая ладонь, Варя подпрыгнула, еле-еле удержавшись от крика. Сердце колотилось прямо в горле, пришлось громко сглотнуть, чтобы отправить его обратно в грудную клетку.
– Варвара, как там мамочка твоя? – игнорируя приветствие, пробасил знакомый голос.
Варя вздохнула с облегчением, но тут же поспешила закрыть дверь на ключ. Соседка, Екатерина Дмитриевна, была женщиной доброй, отзывчивой, но страшно бесцеремонной. С нее станется зайти проведать. Варя уже неделю потчевала соседку байкой про мамину болезнь.
– Здрасьть, Екатерина Дмитриевна. – Варя серьезно, по-взрослому, кивнула. – Мама отсыпается. С утра температура поднялась, даже врача вызывали. Он ей укол сделал, велел не тревожить. Сказал, к вечеру будет получше.
– Ага, ага… – Соседка скрестила толстые руки на обширной груди.
Грубое лицо, точно наспех вырубленное из гранита, выражало озабоченность и недоверие. Могучие брови сходились на переносице. Кажется, Варины сказки казались соседке все менее и менее правдоподобными. Что ж, еще одна проблема, решения которой в системе детских координат попросту не существовало. Варя могла отодвинуть ее, на время замести под ковер, но решить окончательно этот вопрос могла только мама.
Варя уже писала с маминой почты на ее работу, врала, что сильно заболела, потеряла голос и не может говорить по телефону. Обещала принести больничный лист, как только доктор ее выпишет. Она звонила в школу и, коверкая голос, представлялась Еленой Михайловной Лето, мамой Вари Лето. Варя болеет, снова врала она и также обещала принести больничный лист. Врать соседке было не в пример проще. Ей хотя бы больничный не требовался.
– Я вчера Леночке бульон куриный сварила, звонила вам все утро, так вы двери не открываете.
– Простите, Екатерина Дмитриевна, это я звонок отключила, – чувствуя себя отвратительно, понимая, что утопает в собственной лжи, но не в силах ничего изменить, Варя постаралась, чтобы ее голос звучал виновато. – Доктор сказал, маме нужно больше спать, и просил ее совсем-совсем не беспокоить.
Лоб соседки разгладился, брови вернулись на место. Кажется, ответ ее удовлетворил. На время.
– Ну, раз доктор сказал, то конечно, – многозначительно пробормотала она. – Повезло твоей маме, такая у нее дочь помощница.
Варя скривилась, как от зубной боли. Хороша помощница! Это из-за нее мама пропала! Из-за нее! Она скомканно попрощалась с соседкой и торопливо выскочила на улицу.
– Ты, если что понадобится, не стесняйся, заходи, – летел ей в спину гулкий бас Екатерины Дмитриевны.
Зимний ветер злорадно съездил по лицу колючей снежной метлой. Варя сгорбилась, спрятала нос под вязаным шарфом. Навстречу ей двигались такие же согнутые ветром, запеленатые в зимние одежды мумии. Метель стучалась в стекла, громыхала свесами, завывала в водостоках. Казалось, холод вечен, как вечны острый пронзающий ветер, сугробы вместо травы и черные каркасы деревьев.
В «Бородинском», у лотка с овощами и фруктами, пахло погребом. Снулый охранник мазнул по девочке равнодушным взглядом и принялся обкусывать ноготь на большом пальце. Варя сложила в корзину заветный лимон, яблоко и пару бананов. Прошлась по отделам, прикидывая, чего нет в холодильнике. Молоко, упаковка йогурта, пачка овсяной каши с фруктами и орехами, пачка сосисок, макароны, буханка черного хлеба; корзинка становилась все тяжелее.
В короткой очереди у кассы Варя заглянула в кошелек. В отделе для купюр сиротливо лежали две сотенные бумажки. Еще в кармашке для мелочи набралось монет почти на пятьдесят рублей. Варя закусила губу, раскачиваясь с пятки на носок. Мужчина перед ней расплатился и вышел, унося два огромных пакета. Кассирша со скучающим видом посмотрела на Варю.
– Подходите, пожалуйста, не задерживайте очередь, – раздался недовольный женский голос за спиной.
Варя кивнула, круто развернулась и вновь пошла по отделам, выкладывая продукты обратно на полки. Когда она вернулась, в корзине лежало пять упаковок быстрой лапши, полбулки хлеба и… лимон. Когда мама вернется, она захочет чая с лимоном. Когда мама вернется, все будет как прежде.

* * *

Двор манил, как манит в детстве все страшное и опасное. Проверить границы дозволенного, преодолеть себя. Сходить на соседнюю улицу, где могут поколотить мальчишки-хулиганы, сделать сальто в сугроб с крыши гаража, пробежать по кирпичной стене недостроенного дома, залезть в городской коллектор, кинуть освежитель воздуха в костер, сделать солнышко на качелях – мальчишеские развлечения, нечуждые и девочкам. Опыт, пришедший через страх, пропитанный тайной и сладковатой жутью, – самый ценный. Память бережно хранит его как драгоценность. Все, что будет дальше, отталкивается именно от первого страха, низвергнутого всепобеждающим детским бесстрашием.
Ведь это понарошку, не взаправду, и на самом деле ничего плохого случиться не может. Так думала Варя, и Двор в круговерти вечного снегопада молчаливо с ней соглашался. Там странно, там жутко – но я хочу туда снова. Так думала Варя по дороге из школы домой, и шумная улица гудела, подтверждая, что было бы неплохо вновь окунуться в тишину заоконного мира. Вот бы рассказать кому-нибудь, сводить туда Аню или маму. Маму было бы здорово. Так думала Варя в троллейбусе, возвращаясь с тренировки по скалолазанию, но скользящие по проводам металлические рога громко клацали, говоря: рано, рано еще, им еще рано!
Конечно, Варя вернулась туда. В Национальной библиотеке завертелась карусель предновогодних мероприятий, и мама приходила поздно. Усталая, готовила нехитрый ужин, принимала душ и падала на диван перед телевизором. Одним ухом слушая канал «Культура», а другим Варю, мама быстро начинала клевать носом, а вскоре и вовсе засыпала. Варя укрывала ее одеялом, заботливо подтыкая каждый уголок – почему-то это казалось особенно важным, – выключала телевизор и шла в свою комнату. У нее был свой телевизор – рябое от снежных помех окно, за которым раскинулся Двор.
К ночи ветер всегда усиливался, размазывая желтые кляксы фонарей по пешеходным дорожкам. Окна загорались и гасли, подмигивали гирляндами, мельтешили силуэтами незнакомых людей. В настоящем Петрозаводске снег все никак не мог лечь нормально. То заметал дороги и дома, словно спешил отдать долги сразу за весь месяц, то растекался в жидкую кашицу, что по ночам схватывалась в тонкую ледяную корку, на которой ломались ноги и бились автомобили. А в Петрозаводске по ту сторону окна уже выросли огромные снежные валы и молчаливый дворник порой махал лопатой несколько часов кряду.
Тем субботним утром снег за окном почти перестал. Дворник исчез, оставив после себя ровные, посыпанные песком тропинки и покатые снежные редуты. Зато на площадке наконец-то появились сестрички Ярвинен. Как ни в чем не бывало, они махали Варе руками. Их обезьяньи мордочки, растянутые в искренних улыбках, сияли. Словно не было того страшного вечера и предательского бегства. Мама с утра ускакала на работу, едва успев позавтракать, поэтому Варя даже не раздумывала.
Сестрички даром времени не теряли, успели построить две крепостные стены, украшенные тупыми зубцами, и даже возвели подобие сторожевой башни. Сердито топая по рыхлому снегу, Варя ворвалась в замок, как жаждущий мести рыцарь. Встала руки в боки, недовольно поджав губы, но не успела сказать даже слова. Липкий снежок ударил ее в плечо, и обиженный голос закричал:
– Эй, нечестно! Это не по правилам!
– Чтооо? – Варя растерянно захлопала ресницами.
Из-за сторожевой башни высунулась голова Оли. Ярвинен махнула рукой, указывая в просвет между стенами.
– Там ворота! – подсказала она. – Если хочешь завоевать наш замок, то штурмуй по правилам!
– Я вообще-то… – хмуро начала Варя, – я пришла…
Еще один снежок угодил ей в ногу. Два следующих просвистели над самым ухом. Варя растерянно отступила. Она хотела крикнуть, чтобы девочки немедленно прекратили заниматься глупостями, но очередной метко брошенный снаряд запечатал ей рот вместе со словами.
– Ну ладно!.. – свирепо промычала Варя, утирая лицо и отплевываясь.
Под градом выстрелов с крепостной стены она наклонилась, быстро слепила несколько снежков и с диким криком ринулась в атаку. Она уворачивалась и кувыркалась, подбегала вплотную к «воротам», чтобы тут же отступить под шквальным огнем защитниц. За качелями удобно было прятаться, а от песочницы – стрелять. Варя поскальзывалась, падала, теряла боеприпасы, не замечая, что хохочет и взвизгивает вместе с сестричками.
Наконец ловким броском она угодила в голову Яне. Та, трагически вскрикнув, повисла на стене. Оля тут же вскинула руки вверх, вышла на открытое место.
– Я сдаюсь! – закричала она тонким испуганным голоском. – Мир?!
– Вот еще! – хмыкнула Варя, от души запустив снежком ей в живот.
От неожиданности Оля крякнула и села в сугроб. На стене закудахтала убитая Яна. Не в силах долго сдерживать смех, сползла на утоптанный пол крепости и загоготала, дрыгая ногами. Оля вторила ей, держась за живот. Сидя между ними, Варя смеялась как сумасшедшая. Щеки раскраснелись и трещали от широких улыбок, из-под шапок выбились мокрые волосы, варежки слиплись от намерзшего снега, но сейчас они были просто тремя девочками, без обид и претензий друг к другу.
– Варь, прости, что мы тогда слиняли, – отсмеявшись, сказала Яна.
– Да, нехорошо получилось, – наморщила носик Оля. – Мы забыли, что ты бабу Тоню первый раз видишь.
– Заигрались, – подтвердила Яна. – Она же только когда оборотень быстрая, а так – обычная бабка…
– Она кто?! – выпалила Варя, удивляясь непонятно чему.
– Обычная бабка…
– Да нет же!
– А, ну так да! Это же и ежу понятно! Оборачивается псиной – значит, оборотень! Вот если бы она в гробу спала и кровь сосала – была б вампиром, а так…
Янина рассудительность приводила Варю в замешательство. Никак не получалось взять в толк: неужели можно запросто беседовать о таких вещах?!
– А что, здесь и вампиры есть? – настороженно спросила она.
– Не, – отмахнулась Яна. – Одна баба Тоня. Но ее только ночью бояться надо. Днем она даже на улицу не выходит. А вампиров тут нет. Мы бы знали.
– Откуда?
– А мы всех здесь знаем. И всё. Мы сюда не первый год приезжаем.
– Кстати, а как вы сами сюда попадаете? – задала Варя давно волнующий вопрос.
Сестрички хитро переглянулись. Варе показалось, что они о чем-то неслышно переговариваются.
– Есть одна дорожка, но мы тебе про нее не расскажем.
– И не покажем, да-да!
Яна пожала плечами, а Оля добавила, точно извиняясь:
– Тебе пока нельзя. Рано.
– Вот еще! – вспыхнула Варя. – Я вам маленькая, что ли?
Сестрички синхронно покачали головами. От Вари не укрылось, что то одна, то вторая украдкой поглядывают на угол дома. Тот самый, из-за которого появилась незадачливая дама с собачкой.
– Ах так?! – Варя вскочила на ноги, отряхнула коленки. – Тогда я сама найду! Не очень-то мне ваши секреты нужны!
Она зашагала к выходу со Двора, и сестрички покорно поплелись следом. Они о чем-то шушукались, перемигивались, общались тайными знаками. Варе вновь показалось, что они затевают какую-то недобрую шалость, но отступить не позволяла гордость.
За углом оказалась дорога, соединяющая улицу Пушкина с проспектом Ленина. Пустынная, занесенная снегом, она выглядела заброшенной. Сразу за дорогой начинался лес. Не парк, как в нормальном мире, а самый настоящий лес, дикий, непричесанный. Тонкая свеженатоптанная тропинка пересекала дорогу и пряталась в обглоданных кустах.
С этой точки Варя могла разглядеть за деревьями набережную Онежского озера, смутно угадывала скульптуры, «Единство», например. Здесь все было примерно так же, но все же иначе. Слева должен шуметь проспект Ленина, но до сих пор оттуда не выехало ни одного автомобиля. Окна в здании педагогической академии не горели. Шумные студенты не бежали на пары, не курили тайком за углом. На улице не было ни одного живого существа, кроме воронов, сидящих на верхушках деревьев. Огромные, черные, они изучали Варю, и от этого гастрономического интереса девочке становилось не по себе.
Справа дорожка уходила наверх – там, за перекрестком и бассейном, была мамина работа. Отсюда не видать, да Варе и не хотелось знать, в какую мрачную постройку превратилось вечно стоящее на ремонте здание Национальной библиотеки. С этой стороны тоже не было ни людей, ни машин. Только бесконечные сугробы, напоминающие песчаные барханы.
Безлюдность угнетала. Голый лес чуть слышно поскрипывал, словно терлись друг о друга огромные зубы. Изредка, перекликаясь, насмешливо каркали вороны. Здесь и в помине не было притягательной магии Двора. От снежной пустыни веяло тоской, одиночеством и… смертью. Да-да, именно смертью тянуло от промерзших стволов незнакомых деревьев, от заброшенной дороги, от пустых окон, затянутых ледяным узором. Варя поежилась и отступила обратно, под защиту Дворовых стен.
– Пфффф, я же говорила, слабо ей! – раздался громкий презрительный голос.
Варя резко обернулась, пунцовая, как помидор. Сестрички резко отвели глаза, старательно делая вид, что эту фразу мог сказать кто-то другой. Соприкоснувшись лбами, Ярвинен зашушукались так отчаянно, что Варя, не слыша и трети слов, поняла – это про нее. «Маленькая еще», «куда лезет», «не найдет» – долетало до Вари, ледяными когтями царапая ее гордость.
За девочками на крыльце стоял бука-Егор, как всегда в одном лишь черном спортивном костюме. Варя плохо различала лицо под капюшоном, зато чувствовала пытливый внимательный взгляд. Он-то и стал решающим. Мнение незнакомого мальчишки почему-то показалось невероятно важным. Во всяком случае, важнее, чем мнение злючек Ярвинен.
Упрямо сжав губы, Варя круто развернулась. Шагая к тропке, подумала: какие же, в сущности, глупые эти сестрички. Ну чего тут искать, когда больше нигде нет следов? Когда протискивалась между живой изгородью высотой почти по плечо, показалось, что ветки нарочно цепляются, скребут по куртке, норовя порвать.
Варя съехала по склону, стараясь не касаться покрытых инеем деревьев. Кора их напоминала сморщенную кожу рептилии, змеи например, и от одной только мысли, чтобы дотронуться до них даже сквозь перчатку, Варины плечи вздрагивали от омерзения. Ветвистые своды плотно заштриховывали пасмурное небо цвета сырой бетонной стены. Под ними тишина правила безраздельно. Давила настоящим ужасом, не размениваясь на дешевые спецэффекты вроде поскрипывания или вороньего ора.
Незаметно для себя Варя стала передвигаться настороженно, пугливо озираясь по сторонам. Деревья росли не густо, но почему-то видимость между ними была никакой. Густая тень застилала все свободное пространство, перетекая, как живая. К тому же начинало стремительно, по-зимнему темнеть.
Злая на гадких сестричек, на незнакомого Егора, в сущности не сделавшего ей ничего дурного, на себя саму, Варя остановилась. Следовало признать поражение и возвращаться обратно. Пусть смеются, обзываются, пусть смотрят снисходительно, зато все это будет под теплым, как яичный желток, светом фонарей.
Варя повернула обратно. Тропы не было. Сердце стало тяжелым от намерзшего инея, забилось медленно, нерешительно. Детским беспомощным жестом Варя потерла глаза. Нет, все оставалось по-прежнему. Не то что тропы – не было самих следов! И будто в насмешку налетевший ветер швырнул Варе в лицо эхо далекого хриплого карканья.
Небо опускалось, развешивая на ветвях черные простыни. Поиски с фонариком телефона ни к чему не привели. След исчезал, терялся, стоило сделать пять-шесть шагов. Пытаясь выйти обратно на улицу Пушкина, Варя в отчаянии металась из стороны в сторону, а заветная дорога все не появлялась.
Ночь подобралась близко-близко. В желудке нарастал ледяной ком страха. Света от телефона едва хватало различать дорогу на пару метров, только аккумулятор быстро садился. Вдобавок, точно спохватившись, посыпался снег, и стало так нестерпимо холодно, что застучали зубы. Воздух наполнился ароматом промерзшего дерева, а вместе с ним – странным, отдаленно знакомым запахом, от которого дыбом вставали волоски на руках. В кромешной тьме слышались скрипучие шаги. Над головой, меж ветвей, по-разбойничьи свистел ветер. Чудились то желтые совиные глаза, то горбатые силуэты. Поминутно хотелось обернуться, посмотреть, не крадется ли кто за спиной.
Даже изнемогая от ужаса, едва держась на ногах от усталости, Варя не смогла заставить себя прислониться к древесному стволу. Легкие еще не пылали, но дыхание становилось жестким, прерывистым. Катастрофически не хватало воздуха, приходилось делать два вдоха вместо одного.
Трясущейся рукой Варя нащупала в кармане баллончик. Кое-как сорвав крышку, стиснула зубами раструб, изо всех сил надавила большим пальцем. Баллончик громко пшикнул, и этот привычный звук прочистил мозги раньше, чем подействовало лекарство.
Выключить фонарь было невыносимо страшно. Тьма мягко сплелась вокруг ног, навалилась на плечи. К счастью, шкала связи светилась почти всеми делениями, и это немного успокоило Варю. Сенсоры не желали реагировать на холодные пальцы. Вызвать мамин номер удалось лишь с пятого раза. Гудок протяжно икнул, затем еще раз – и перестал.
– Мама! Мамочка! – закричала Варя в тишину телефонной трубки. – Спаси меня, мамочка! Пожалуйста, забери меня отсюда! Мама!
Трубка булькнула, заскрежетала помехами. За их треском Варя услышала густой, нехороший смех. Словно рот, исторгающий эти жуткие звуки, был набит тухлым мясом. Мясом… Варю затрясло. Она вдруг поняла, чем так странно пахнет в лесу. Это был запах холодильника, набитого мороженым мясом.
– М-ма-мааааа! – заплакала Варя, непослушным пальцем пытаясь нажать отбой.
Но даже с отключенным телефоном зловещий смех продолжал звучать в ушах. Он эхом катался вокруг, отталкивался от деревьев, становясь все громче, все ближе. Руки сами собой отыскали приложение с фонариком, включили, пронзая мрак белой спицей. Телефон осветил деревья, холмики снега, похожие на могилки, тонкие пальцы заметенных кустов и что-то черное, нескладное, несущееся к Варе ломаными угловатыми прыжками.
Варя заверещала, швыряя телефон в черную паучью тень. Тень ойкнула, подхватила падающий телефон и тут же отключила, позволив тьме сомкнуть мягкие десны. Закричать еще раз Варя не успела.
– Тише! Да замолчи же ты! – зашипели на нее из темноты. – Хорош уже!
От неожиданности Варя щелкнула зубами, прикусив язык.
Кто-то схватил ее запястье. Не когтистая лапа – обычная человеческая рука, сильная и крепкая.
– Не шуми! – предостерегающий голос перешел на шепот. – Хочешь жить, так молчи и делай как говорю! Поняла, что ли?! Кивни, если поняла!
Варя кивнула, хотя незнакомец никак не мог ее видеть.
– Светилку свою спрячь. Включать даже не думай! Враз заметят… Пошли.
Невидимка поволок Варю за собой, ступая так тихо, что, если бы не пальцы на запястье, она бы решила, что в самом деле следует за призраком. Не хотелось думать, кто может заметить свет в этом гиблом лесу. Варя покорно плелась, куда вел неизвестный спаситель, надеясь, что хуже не станет.
– Осторожно, деревья не трогай.
– И не собиралась, – просипела она.
Лекарство подействовало слабо, но остановиться и брызнуть еще раз ей попросту не давали. Невидимка, похоже, отлично ориентировался в темноте. Он двигался быстро, не шел – скользил, ловко обходя одному ему видимые преграды, и Варя с трудом поспевала за его легкими ногами. Глаза понемногу привыкли к темноте, стали различать силуэт проводника, деревья и… то, что бродило между ними.
Приступ усиливался, комкал легкие, поэтому Варя не закричала, а глухо засвистела горлом. Проводник услышал, обернулся, стремительно зажимая ей рот ладонью. Его лицо замаячило близко-близко. Варя наконец узнала его. Разобрать что-то кроме сверкающих белками глаз было невозможно, но вряд ли во Дворе кто-то еще носил черный спортивный костюм с капюшоном. Мальчик, Егор. Егор-бука, как называли его подлые сестрички.
– Замри! – сквозь зубы прошипел Егор. – Ни звука!
Варя послушно обратилась в камень. Ладонь Егора лишала остатков кислорода, воздух еле-еле просачивался в легкие сквозь ноздри. Отстранить руку Варя не смела. Напротив, вцепилась в нее, еще крепче вжимая в горячие, дрожащие губы. Потому что слышала шарканье и то самое гнилое бульканье, так похожее на смех.
– Садись! Да садись же ты!
Егор силой заставил Варю сесть на корточки. Сам навис сверху. Обнял, объял, накрыл собой. Ледяные пальцы прилипли к Вариным губам, тяжелое тело давило. Ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Шарканье приближалось, булькающий смех плескался в мертвом горле. Звук шел сразу отовсюду. Варя с ужасом поняла, что это не эхо. Лес кишел кошмарными созданиями, которых она даже не могла толком разглядеть.
Время сделалось липким, как янтарная смола. Оно вяло текло, не замечая, что в нем барахтается маленькая мушка – Варя. Когда ее вновь куда-то потянуло, поволокло, Варе чудилось, что это само время ненадолго ускорило свой ход. Однако это вновь оказался Егор.
Он метался по ночному лесу, тягая Варю, как безвольную игрушку. Они ползли, прятались, катились кувырком. Не раз и не два Егор вновь накрывал ее собой как куполом. Вокруг бродили шаркающие, мычали уныло, перекликались. Раз мимо прошло что-то по-настоящему огромное, с треском сбивая самые высокие ветви. Варя чувствовала, как дрожит земля под намокшими коленками. Неосознанно она не осмелилась поднять голову. Даже когда земля перестала трястись, они еще долго не решались подняться, чтобы продолжить путь.
Варя послушно пряталась, молчала, отгоняла от глаз черных мух и не понимала, почему все еще держится на ногах. Где-то поблизости хрипела загнанная лошадь, в которой Варя с удивлением узнала себя. Она потеряла перчатки и осторожность. Ей казалось, она давно уже гладит пальцами стволы деревьев, а те обжигают ее металлическим холодом. Казалось, Егор то ли громко считает вслух, то ли с кем-то разговаривает, а рядом несется знакомая горбатая тень.
Потом Егор куда-то исчез. Все исчезло. Мир сделал сальто-мортале, плавно опустился на Варю, поместив ее в центр себя. Шершавая теплая ладонь провела по ее щеке, ненадолго приведя в чувство. Варя вздрогнула. В небе над ней висело лицо бабы Тони, желтое, как луна. Так вот куда тащил ее бука-Егор!
Сил сопротивляться не осталось. Даже плакать было невмоготу. Голова кружилась от нехватки кислорода. Грудь раздирало от хрипов. Но в небесах загорались огни. Снег перестал, и, самое главное, пропал навязчивый запах мороженого мяса. Вместо него ноздри уловили аромат бензина, а следом уши пронзил привычный шум оживленной дороги.
Страшное, исполосованное морщинами лицо бабы Тони пропало, уступив место настоящей луне. Легкие распирало от углекислого газа. Невесомая Варя поднялась в воздух и поплыла мимо теплых квадратов, источающих медовый свет. Не сразу она поняла, что это окна. Обычные окна обычных домов, в которых живут самые обычные люди.
Пропиликал домофон, хлопнула дверь, зазвенел звонок. Варя окончательно переместилась в мир звуков. Тут было совсем не страшно, и откуда-то издалека взлетал, как ракета, взволнованный мамин голос. Ей отвечал твердый, незнакомый, какой-то медлительный. Варе стало смешно от мысли, что мама разговаривает с гигантской черепахой. Уютно затарахтел небулайзер, впрыскивая в измученные легкие лекарство. Вдох, чистый, глубокий, раздался где-то далеко-далеко, в космосе, и Варя потеряла сознание.

* * *

Егор действительно оказался диковат, но букой не был. Сторонился, не смотрел в глаза, на россыпь Вариных благодарностей глухо буркнул «незашт». В итоге разговорился, хоть и продолжал прятаться под капюшоном бессменного спортивного костюма. Варя удивлялась, как ему не холодно, Егор лишь пожимал плечами:
– Привык уже. Я в Лес часто хожу. Там теплому нельзя – враз сожрут.
Варя ежилась, хотя после приступа ночные блуждания по Лесу помнила смутно. Медленное неутомимое шарканье и похожие на скользких змей деревья – вот и все, что сохранилось в памяти. И еще тьма, бесконечная, безраздельная, в которой может скрываться что-то похуже гигантских змей. Хотя какая, в сущности, глупость – змеи в зимнем лесу! Но поступательные рывки глянцевых чешуйчатых тел, впивающихся в ледяную землю, не получалось списать на бред или сон. Если бы не Егор… брр, представить страшно!
– Тебе лучше уже?
– Лучше, намного. Правда, доктор еще не разрешил на улицу выходить. Меня вообще хотели в больницу забрать…
Егор ковырнул снег кроссовкой. Тоже совершенно не зимней.
– Это болезнь какая-то?
– Ну да. Если бегаю быстро или волнуюсь, сразу воздуха не хватает. Приходится с баллончиком ходить. У мамы моей тоже в детстве такое было, а потом прошло само, с возрастом. Как фамильное проклятие. – Варя смущенно улыбнулась. – Только у меня не проходит никак.
– Фамильное, – проворчал Егор. – У тебя, кстати, смешная фамилия. Теплая и смешная. Я давно такого не слышал. Ле-то.
Он покатал слово на языке, причмокивая.
– Откуда ты знаешь мою фамилию? – удивилась Варя.
Не поворачивая головы, Егор недружелюбно зыркнул на детскую площадку, где резвились сестрички Ярвинен. Как так получается, Варя не понимала: она почти не видела глаз Егора, но безошибочно улавливала, куда он смотрит. Сестрички, припечатанные тяжестью злого взгляда, юркнули за снежную крепость.
– Ууу, паразитки! – Егор сплюнул. – Зла на них не хватает.
Ругался он сочно, по-взрослому. Варя покраснела и торопливо продолжила:
– Раньше было Лето́, с ударением на «о». Только все равно все неправильно произносили. Бабушка наша решила не мучиться и поменяла. Это еще в середине прошлого века было…
– Не, Лето – это хорошо. Это красиво. Здесь уже давно зима. Зима – это холод, а холод – это смерть. Кое-кому это очень нравится… Кое-кто тут очень не любит лето… – Он издал странный звук, который можно было принять за вздох. – Ты ведь больше не придешь сюда?
Егор не повернулся, не посмотрел в лицо, отчего казалось, что он не спрашивает, а утверждает. Варя стушевалась и отчего-то покраснела еще сильнее. Спрятав руки в карманы, она раскачивалась с пятки на носок, не зная, как ответить.
– Нет… То есть да… То есть я собиралась… – выдавила она. – Когда ты меня через Лес вел, я про себя решила, что если я не… если все обойдется, то я сюда больше ни ногой!
– И все-таки ты стоишь здесь сразу двумя ногами, – механически констатировал Егор.
– Сложно оказаться где-то, просунув туда только одну ногу!
– Самое умное, что ты можешь сделать, это не приходить сюда больше. Никогда. Сама видишь, ничего хорошего из этого не получается.
Он опять сплюнул под ноги. С площадки осмелевшие сестрички махали руками. Искренне и сердечно, как добрые подруги, у которых в мыслях не было подбивать Варю на опасное путешествие.
– Я должна была сказать тебе спасибо… – Варя пожала плечами. – А я даже не знаю… Мне хочется сделать для тебя что-то такое… что-то ух!
В горле запершило, и Варя разразилась надсадным кашлем. Приступ отпускал неохотно. Царапал легкие изнутри, стискивал горло. Баллончик уже не помогал, только небулайзер, шесть сеансов в день. Варя и во Двор выбралась между приемами лекарства, улучив момент, пока мама на работе. На свежем воздухе дышалось легче, но злоупотреблять не стоило.
– Нечего меня тут благодарить. Сделал и сделал. Забыли. Просто не ходи во Двор. А еще лучше – попроси маму переехать отсюда подальше. Как можно дальше. У этих деревьев длинные корни… Иногда они достают до вашего мира, прорастают прямо через человека, оплетают его сердце, или мозг, или даже душу. Они всегда знают, во что вцепиться.
Варя растерянно захлопала ресницами:
– Мы не сможем. Мы только-только эту квартиру купили! Мама денег в банке заняла… да она и не поймет… Как я ей объясню, что здесь такое, если даже сама не понимаю?!
Вместо ответа Егор красноречиво сплюнул:
– А ты все-таки объясни. Придется.
Он небрежно мотнул головой, указывая куда-то за спину. Варя подняла глаза и похолодела до самых пяток. В приоткрытом окне ее комнаты маячило призрачно-бледное лицо мамы. Сердце екнуло, забилось, как у зажатой в силках птички. На секунду стало страшнее, чем в Гиблом Лесу. По крайней мере, Варе так показалось.
Егор скрылся в подъезде, неодобрительно качая головой. Сестричек и след простыл. Варя обреченно поплелась к дому. Из всех возможных проступков меньше всего на свете ей хотелось совершать этот – подвести маму. Не оправдать ее доверия. Варя ожидала, что мама втащит ее в комнату, и очень удивилась, когда та, неловко перекинув ноги через подоконник, сама скользнула навстречу.
Балансируя на обледеневшей дорожке, мама бросилась к Варе. Схватила за плечи, встряхнула, сжала до боли. На мучнисто-белом овале лица горели зеленые глаза, от страха ставшие невозможно яркими, да слегка алела полоска приоткрытого рта. Мама прижимала Варю к себе, целовала бескровными губами и дрожала как осиновый лист. Она даже не думала ругаться.
– Сладкая моя! Хорошая моя! Что же это?! Что же это такое, а?! – причитала она.
Варя смущенно болталась в ее руках и жалела, что не может стиснуть ее так же крепко, чтобы унять эту мерзкую пугающую дрожь. В набухших от слез глазах мамино лицо задрожало, потекло. Громко шмыгнув носом, Варя спряталась в растрепанных волосах, пахнущих шампунем и совсем чуть-чуть духами с ароматом шоколада.
– Мама! Мамочка! – Она снова ощутила себя как там, в Лесу, среди скрипучих шагов и змеиных деревьев, и плакала, почти как там, глотая воздух вместе со слезами.
– Я чуть с ума не сошла! Я с одной стороны – тебя нет! С другой стороны – тебя нет! Но в окне-то ты есть?! Как же так?!
Из растрепанных фраз складывалась картина маминых похождений, поисков и открытий. Сквозь всхлипы Варя вымученно улыбнулась, вспомнив, как сама точно так же бродила вокруг дома, пытаясь найти веселых сестричек. Подняв голову, Варя сквозь слезы посмотрела на детскую площадку. На розовых личиках Яны и Оли, выглядывающих из-за крепости, запеклась невыносимая зависть.
Быстрые тяжелые шаги захрупали совсем рядом. Какая-то сила отбросила их с мамой на сугроб. Ветви кизильника затрещали, остервенело рванули куртку, выпуская пуховый подклад. Снег набился в глаза, в нос, ледяным ручейком побежал за шиворот. Барахтаясь как неуклюжий тюлень, Варя выкатилась на дорожку. Мама поднялась секундой раньше. Отряхнулась яростно, крикнула вслед удаляющейся спине:
– Вы что себе позволяете?!
Спина и не думала останавливаться. Топала по прямой, пробивая лопатой снежную борозду. По большим валенкам и фартуку Варя узнала дворника и еще до того, как тот повернулся, поняла – сейчас случится что-то нехорошее.
– Мужчина, вы оглохли?! – распалялась мама.
– Мам, – протянула Варя, теребя ее за рукав.
– Сейчас, милая, сейчас… Мужчина, я с вами разговариваю!
Лопата уткнулась в бордюр, мощным гребком отбросила снег и развернулась на новый виток. Вместе с ней развернулся и ее владелец. Лопата казалась куда живее и самостоятельнее человека. Бывшего человека.
Гневный окрик встал маме поперек горла. Как рыба без воды, она открывала и закрывала рот, но вместо слов наружу вываливался колючий хрип. Из-под дворницкой шапки-ушанки в пустоту глядели две синие ледышки. Кожа тоже блестела синеватым отливом, на фоне которого рваные раны смотрелись особенно красными. Сквозь дыру в левой щеке выглядывали гнилые зубы. Пробившая кожу сломанная челюсть казалась сахарной.
От вида бесстрастного мертвого лица Варя и сама оцепенела, но только на мгновение. Она уже видела, как волк превращается в старуху, она прошла ночью сквозь Лес – мог ли ее напугать какой-то ходячий труп! К тому же рядом мама!
Механическая поступь несла мертвого дворника прямо на них. Мама так и стояла, по-рыбьи хлопая губами. Не дожидаясь, пока великан вновь собьет их с ног, Варя потащила маму за собой. До заветного окошка не успеть, уж больно резво шагает снегоуборщик, а вот в четвертый подъезд…
Варя втянула потерянно мычащую маму внутрь за секунду до того, как мимо, шурша свежевыпавшим снегом, пронесся дворник. Как во сне, дважды нажала шестерку. Даже не задумалась, откуда знает номер. Дверь открылась почти сразу. Мама уже не сопротивлялась, покорно плелась за дочерью. Отрешенная, она кое-как переставляла непослушные ноги по ступенькам, а к лицу ее приклеилась блуждающая нездешняя улыбка.
Квартира оказалась незапертой. Уже в прихожей Варя почувствовала себя так, словно жила здесь уже много лет. Даже больше! Словно здесь прошли ее лучшие годы! Мама, похоже, тоже ощутила нечто подобное. Печать задумчивости сползла, уступив место сдержанному любопытству. В прошлый раз Варя пришла в себя уже на хозяйской кухне, поэтому она тоже с интересом вертела головой, разглядывая новенький шкаф из светлого дерева и скамью, незамысловатые картины с акварельными пейзажами, покрытые пылью сапоги на полке для обуви и пузатый кактус в керамическом горшке. Тепло пахло корицей, резко – имбирем и волшебно – какими-то незнакомыми специями. Арина выглянула из кухни, тряхнув ворохом африканских косичек:
– Обувь можно не снимать! Проходите, чай только что заварился.

* * *

Она была той же прекрасной эльфийкой, что при первой встрече, и все же неуловимо иной. Разглядывая ее, Варя никак не могла взять в толк, что изменилось. Словно вместе с прической Арина надела и новое лицо, и фигуру. Только движения и голос оставались по-прежнему плавными, текучими.
Красный чай с кардамоном чуть кислил, и Арина предусмотрительно положила Варе два кубика сахара. Смотрела пытливо, прислушиваясь к чуть свистящему дыханию. На столе белесо чадили ароматические палочки. Мама косилась на них неодобрительно, но помалкивала. Прятала подрагивающие губы за чашкой, перебегала глазами с предмета на предмет, не в силах задержаться на чем-то одном.
Варя легко могла ее понять. Кухня тоже неуловимо изменилась, раздалась вверх и вширь, обросла модной дизайнерской мебелью. Но не огромный холодильник, не круглый стол на гнутых кованых ножках, не матовые дверцы настенных шкафов приковывали взгляд, а множество странных и удивительных мелочей, превращающих обычную кухню в волшебную лабораторию.
Над батареей висели пучки сушеных трав, из которых Варя худо-бедно могла опознать ромашку. Пузатые пыльные банки рядками выстроились на полках под подоконником. Широкие матерчатые этикетки с нечитаемыми подписями скрывали содержимое, и, наверное, это было даже к лучшему. Повсюду стояли розовые свечи и оплывшие фигурки животных, лежали странные предметы и старинные книги. Под абажуром покачивались на прозрачной леске куриные лапки. На холодильнике кто-то шуршал и фыркал. Все это существовало в неожиданной гармонии, все было на своих местах, даже когда казалось, что этой вещи там ну совсем не место!
Арина озабочено покачала головой, протянула Варе дымящую палочку.
– Постарайся вдохнуть поглубже, – велела она. – Скоро пройдет.
Варя послушно втянула носом пахнущий вишней дым. От обилия ароматов кружилась голова и хотелось спать. Выдыхала Варя уже чисто, без хрипов. Мама с удивлением смотрела на нее, забыв донести чашку до рта. Чтобы начинающийся приступ бесследно исчез меньше чем за секунду – разве такое возможно? Тогда-то в маминых глазах впервые мелькнуло что-то необычное, как-то по-новому она глядела теперь на Арину, но Варя не придала этому значения.
– У вас очень хорошая девочка. – Улыбка Арины блеснула идеально ровными зубами. – Красивая, умная, любопытная, в хорошем смысле слова. Только храбрая до безрассудства. Впрочем, что я вам рассказываю? Вы, должно быть, и сами знаете…
Мама притворно вздохнула:
– Ох, знаю, знаю… И в кого такая? Я вот жуткая трусиха, высоты боюсь – а она на скалолазание ходит! Я их записи смотреть спокойно не могу, сердце замирает – а она говорит: мам, придешь на соревнования? Представляете?!
Светская беседа не клеилась, слова звучали натужно, неестественно. Мама нервничала, перекладывала чашку из ладони в ладонь, мелко покусывала нижнюю губу. Арина понимающе кивнула, дотронулась до ее плеча, как старая подруга:
– Не волнуйтесь, Лена. У меня бояться нечего. Здесь уважают личные границы и не лезут на чужую территорию. Но, пожалуйста, поймите меня правильно, Двор не лучшее место для маленькой девочки.
– О господи! – выдохнула мама, не зная, куда спрятать дрожащие руки. – Арина, что это? Хоть вы объясните, как это вообще возможно?!
– Не объясню, – грустно улыбаясь, Арина покачала головой. – Я не ученый и понимаю в устройстве мира лишь чуточку больше вашего.
– Но ведь вы здесь живете…
– Двор – он как самолет. Чтобы летать на самолете, необязательно знать, как он устроен. А в нашем случае, может, даже и вредно. Мы – все мы, местные жители – просто верим, что здесь все устроено немного не так, как у вас, и, быть может, именно на этой вере все и работает.
– Как?! Как работает?! – Пустая кружка со стуком встала на стол, в глазах мамы стояла мольба. – Это же невозможно: с одной стороны двор видно, а с другой не видно! Это ведь не мираж, не оптическая иллюзия?! А этот ваш дворник?! Он же… он же…
– Мертвый, – легко кивнула Арина. – Лет пять назад случайно попал во Двор и не смог выйти. Замерз в Лесу. А у нас как раз старого дворника баба Тоня разорвала… С ней иногда случается…
– Я тебе потом расскажу, – шепнула Варя в ответ на недоуменный взгляд мамы.
– Бывает, во Двор попадают случайные люди, – продолжала Арина. – Но это редкость, исключение из правил.
– И какие же это правила?
– Если по-простому, то Двор притягивает все необычное, чему нет места в вашем мире. Вы уж извините, что я так разграничиваю, но здесь в самом деле другой мир, и вы чужачка, как ни крути.
– А Варя? – быстро спросила мама.
– Как я уже сказала, у вас очень хорошая девочка, но здесь ей делать нечего.
Арина подлила еще чаю, поставила на стол вазочку с песочным печеньем, явно не магазинным. Ароматические палочки осыпались пеплом, но дым от них витал под потолком, свивался кольцами, вихрился, играл. Дышалось тем не менее очень легко. Правда, приходилось отгонять сонливость, и Варя то и дело незаметно щипала себя за ладонь.
Вместе с дымом по комнате плавали истории, одна другой фантастичнее и удивительнее. Арина рассказывала, что на чердаке свил гнездо гигантский змей. Он уже несколько лет в спячке, но подниматься на чердак желающих все равно нет. Поэтому кровля над вторым подъездом как протекала, так и протекает. И все бы ничего, но протекает она именно над квартирой электрических людей. А когда встречаются вода и электричество, случается короткое замыкание и весь дом сидит без света. А в соседнем доме живет человек-студень. Он настолько разросся, что пришлось отдать ему квартиру по соседству, благо пустых квартир хватает и жившего в ней невидимку просто переселили в свободную.
Мама слушала, то недоверчиво выгибая бровь, то раскрыв рот от изумления. Иногда она смеялась, но смех этот был фальшивым, с нотками страха. Варе было тепло и уютно. Болезнь отступила, впервые после ночных пряток в Лесу. Не пропала совсем, затаилась до поры, но сейчас это волновало Варю в меньшей степени. Сон клонил голову к столу, сопротивляться становилось все труднее. Не думая, как это выглядит со стороны, Варя положила голову на руки и уснула под гипнотический голос Арины.
Домой мама несла ее на руках. Варе хотелось сказать, что она уже взрослая и может дойти сама, что маме тяжело, но тело отказывалось слушаться. Даже язык ворочался с трудом. Варя немного злилась из-за того, что каждый визит к Арине она засыпает, но сил оторвать голову от маминого плеча попросту не было. На пороге, прощаясь с хозяйкой, мама остановилась, и в сонной Вариной голове отпечатался обрывок короткого непонятного разговора.
– …все хуже и хуже. Врачи этого не увидят, и не надейтесь. А потом, в один прекрасный день, станет поздно.
– Но вы ведь можете это исправить?! Арина, я же видела, что вы можете!
– Попытаться. Я могу попытаться. Но это сложно, и, сами понимаете, в этом мире ничего не дается даром…
– Я достану! Я найду деньги!
– Ах, Лена! Ну к чему здесь ваши фантики? Мне от вас ничего не нужно, поверьте. Но Вселенная любит равновесие. Цена может оказаться очень высокой…
Потом, когда пришлось забираться в окошко, Варя ненадолго проснулась. Обрывки разговора все еще мелькали в памяти, но вспомнить, чем он закончился, не получалось. Это было важно, очень важно, но, наверное, могло подождать до завтра. В кровати Варю окутала медовая сонливость. Стало тепло и спокойно оттого, что мама теперь знает ее тайну.
Мама сидела на полу у кровати, гладила по спине мягкой рукой. Глаза слипались, моргали все медленнее, и мамин профиль становился прозрачным, неземным. Уже наполовину во сне Варя вдруг вспомнила, что хотела спросить:
– Маа? А ты почему так рано вернулась?
– Мне дядя Андрей позвонил. Сказал, заходил к нам, хотел какие-то документы отдать, а дома никого. Я так перепугалась, Варя… Но ты спи, спи… ерунда это все…
Варя вспомнила нервного продавца квартиры и подумала, что это вовсе не ерунда, а очень даже подозрительно. Правда, сама не понимала почему. Мягчайший, сотканный из пуха и ваты, сон накрывал ее с головой. Мама сидела рядом, и Варю совершенно не волновало, что верхняя кровать поскрипывает, словно по ней ползает кто-то любопытный и неугомонный.

* * *

Вблизи баба Тоня из реального мира оказалась совсем не такой, как во Дворе. Неторопливая благообразная старушка, ухоженная и для своего возраста вполне бодрая. На голове синий берет, на крючковатом носу – очки в старой роговой оправе. В расстегнутом вороте зимнего пальто распушилась серая шаль, так похожая на свалявшийся мех, что Варя невольно вздрогнула.
Баба Тоня дожидалась ее у подъезда, коротая время со знакомыми голубями. Крошки сыпались скупо, и голуби ссорились, недовольно курлыкая. Когда Варя появилась на пороге, баба Тоня вывернула хлебный пакет наизнанку, на радость прожорливым птицам. Стало очевидно, что стояла она здесь не просто так.
Можно было прошмыгнуть мимо, сделать вид, что не заметила, как двинулась к ней старушка, но Варя не могла. Она помнила, на чьих руках выехала из гиблого Леса. Глубоко вздохнув, Варя спрыгнула с крыльца. Ну в самом деле, что страшного может случиться днем?
– Здравствуйте…
От натянутой улыбки болезненно лопнул уголок рта. Она замолчала, не зная, как обратиться. Не «баба Тоня» же, в самом деле! «Бабушка Антонина», может? Тоже чушь какая-то! Ну какая она ей бабушка?
– Ох, говорливая какая! А то ведь ни слова сказать не могла, все хрипела! Ну, здравствуй, здравствуй!
Голос у бабы Тони оказался чистым и четким, и хотя подбородок ее слегка подрагивал – очень твердым. Подчеркнуто твердым. Варя смутилась, и это смущение окончательно вытеснило страх.
– Я ведь вас не поблагодарила, – краснея, пробормотала она. – Я болела. А еще я отчества вашего не знаю.
– Семеновны мы, – кивнула старушка, глядя на Варю выжидательно.
– Спасибо, Антонина Семеновна!
Варя еле сдержалась, чтобы не поклониться или не сделать книксен. Показалось, что старушка шутки не поймет.
– Да господь с тобой, золотко! – Морщинистые руки запорхали в воздухе, сверкая желтоватыми ногтями. – Только Антонина – это сестра моя. А я Галина. Можно баба Галя.
Она зазвенела приятным мелодичным смехом. В раскрытый от удивления Варин рот смогла бы залететь целая воронья стая. Теперь стали понятны различия и похожести и почему появляются обе по разные стороны окна.
– Антонина-то уже лет шестьдесят во Дворе живет. Ну чего глаза выпучила? Думала, что никто больше про твой Двор не знает?
Галина Семеновна поправила очки и усмехнулась. Стало видно, что зубы у нее не вставные. Крепкие, ровные, широкие, как у молодой девушки. Пугающие зубы, решила Варя.
– А что, много людей знает? – робко спросила она.
– Эх, молодежь, молодежь! Чуть за краешек заглянули, а уже думают, что самые первые, что ни с кем больше такого не было! – притворно заворчала Галина Семеновна. – Да, почитай, у всего дома там или родственники, или предки. А кто и сам оттуда вышел.
– У нас там нет родственников. И предки наши не оттуда. Мы из Медвежьегорска.
Галина Семеновна хмыкнула:
– Это ты думаешь, что нету, что не оттуда. Двор лучше знает. Тянет он тебя. Ну скажи? Как магнит тянет, да?
В ее словах был резон. Варя подумала, что по-хорошему должна была забыть про Двор после встречи с бабой Тоней. Но нет, продолжала ходить вопреки всему.
По-новому, уважительно взглянув на Галину Семеновну, Варя медленно кивнула.
– А я о чем?! – прищурилась та, и лицо ее потонуло в морщинах. – Тонька, сестрица моя, не совладала, на ту сторону перебралась. Да, по правде говоря, и не желала она бороться. А я вот здесь кукую. Много лет уже Двора не видела, а слышу – зовет…
– Вы что же, – насторожилась Варя, – такая же, как ваша сестра?
– Такая… – Галина Семеновна неодобрительно помотала головой. – Жила б во Дворе, была б такая. А поскольку тут живу, потому и сякая.
Варя поджала губы, обдумывая услышанное. По всему выходило, что эта милая старушка, попади она во Двор, тоже начнет рыскать черным зверем, ломать шеи маленьким собачкам, а может, и кому покрупнее. Только что ей дает новое знание, Варя сообразить не успела.
– Ты, золотко, голову-то не забивай. У каждой твари свои беды и свои радости. Каждого жильца что-то во Дворе держит. Меня вот Антонина, сестрица моя безалаберная. Так бы давно съехала отсюда, никакой зов бы не остановил.
– А меня? – Варя подалась вперед. – Меня что держит?
Галина Семеновна задумалась, пожевывая бледные губы. Подбородок ее подрагивал чуть сильнее обычного, а глаза затянуло белесой дымкой.
– Что-то в тебе есть, – сказала она, осторожно коснувшись Вариной груди. – Вот тут. По эту сторону – это недуг, который тебе жить мешает, а вот по ту…
От ее легкой руки в легких зародилось приятное электрическое покалывание.
– Что по ту?
– Не знаю, – Галина Семеновна покачала головой. – Какая-то сила, которой там самое место. Но это глубокое, никому, кроме тебя самой, неведомое. А если по-простому, по-бытовому, стало быть, то тебя мать держит. А ее – кредит в банке. А вас обеих Андрюшка Ярвинен держит.
– Кто?!
– Так Андрюшка, черная душонка! Он квартиру вам продал.
Варе показалось, что под ней треснул асфальт. Реальность Двора обретала четкость, настраивала фокус. Ярвинен, фамилия точь-в-точь как у Яны с Олей! И попробуй тут скажи про совпадение. И подозрительно дешевая квартира, и постоянные злые шутки сестричек. Все один к одному!
– Что побледнела? Никак поняла чего? – Галина Степановна пытливо заглянула Варе в лицо. – Он это, он! Год квартиру продавал, да сам же клиентов отваживал. То цену загнет, то нарочно испортит чего. Все ему покупатели не нравились. А как вы с мамой твоей объявились, так сразу в цене упал. Он же вам ее продал чуть не за день, а сам все еще здесь пасется! Задумал что-то… этакий!
Галина Семеновна выругалась так крепко, что у Вари запылали уши. Но та, словно не замечая, продолжала ругаться как портовый грузчик, распаляясь все больше и больше. Закончила баба Галя резко, словно вспомнила, что не на рынке препирается, а разговаривает со школьницей.
– В общем, не суйся ты во Двор больше. Сестра моя беспутная, с пацаненком этим один раз тебя выручили, так ведь они не могут за тобой круглые сутки ходить. Не лезь туда, Христа ради. Что бы этот недопесок ни удумал – все бедой пахнет. Побереги себя. Раз не можете вы с матерью отсюда съехать, то хоть на рожон не лезьте.
Она постояла еще с минуту, будто желая удостовериться, что Варя поняла ее правильно, после чего, не прощаясь, развернулась и поковыляла в сторону Набережной. Варя проводила ее задумчивым взглядом.
– А вы сами как туда попадаете? – крикнула она, до того как синий берет исчез за поворотом.
– Я-то? – Баба Галя обернулась. – Так у меня свое окошко есть. Было… Туда много путей и тропок ведет, никто всех не знает. Только я во Двор ни ногой. Боюсь, если зайду, то обратно выйти сил не хватит. В Лес заглядываю, сестрицу повидать – и того много…
С уходом Галины Семеновны голуби перебрались на крышу и перила балконов. Стало неуютно тихо. Показалось вдруг, что из-за дальнего угла выглядывает длинное бородатое лицо дяди Андрея. Прячется, наблюдает тайком. Варя недовольно нахмурилась и охнула от внезапной догадки.
Мама сказала, что дядя Андрей собирался занести ей какие-то документы. Но ни в тот вечер, ни в следующий, ни через день он не только ничего не занес, но даже не позвонил. Он и не собирался ничего приносить, просто нашел глупый, но удобный предлог. Он хотел, чтобы мама узнала про Двор. Хотел, чтобы она очутилась там. От этого понимания слова бабы Гали зазвучали зловещим пророчеством. Варя поежилась. Впервые ей стало страшно не за себя, не за свою жизнь. Она до дрожи испугалась за маму.

* * *

В пятницу вечером зал оказался почти пустым. Грипп уложил всех в постель, и даже тренер ходил в марлевой повязке, поминутно шмыгая носом. Вяло перебираясь по зацепам, подкручивая разболтанные шестигранником, тренер вздыхал так тяжело, словно вот-вот умрет. Завидев Варю, спрыгнул на маты:
– Привет! А ты чего здесь? Я ж написал в группе, что занятий не будет…
Тренер красноречиво поправил марлевую повязку. В зале было еще четверо взрослых, самых упертых, тех, для кого оправданием пропущенной тренировки может стать только смерть. Половина из них тоже пыхтели в марлевые повязки.
Делать нечего, оставалось только вернуться домой. Мышцы постанывали, просились на тренировку, но Варя понимала, что персонально с ней никто сегодня возиться не станет. Тренер и тот еле на ногах стоит. Сама виновата: могла бы потратить две минуты, просмотреть ленту новостей «ВКонтакте» – да только с безумием последних дней до новостей ли было?
Простуженный троллейбус тащился неохотно. Клацал рогами, как большое насекомое сяжками, заунывно гудел, набирая скорость. Заиндевевшие окна частично скрадывали угрюмый, черно-белый пейзаж, ползущие навстречу грязные машины, серых людей, бредущих по тротуару. В душе гнездилась тоска, муторная, тяжелая.
Вроде не было причин переживать… по крайней мере не больше, чем обычно, а все же ныло сердце, не находя покоя ни в чем. Забыться на тренировке не получилось, а в медленном тягучем троллейбусе плохие мысли сами лезли в голову. Скорей бы, скорей добраться домой, уткнуться в книжку или обняться с мамой и слушать глупую болтовню телевизора, пить какао под завывание ветра под окном…
Задумавшись, Варя едва не пропустила свою остановку. Выскочила, толкнув плечом входящего в салон мужчину, и даже не извинилась. Невнятное беспокойство гнало ее домой, подстегивало дурными предчувствиями, как бичом. Варе казалось, что над ухом слышатся громкие щелчки.
Дорожки возле дома опять забыли посыпать песком. Ноги разъехались, и Варя грохнулась на спину. Рюкзак смягчил падение, было почти не больно, но в легких противно захрипело, забулькало. Не приступ – так, первые признаки. Варя громко кашлянула и, стараясь не сбивать дыхание, поспешила к своему подъезду.
По ступенькам она не взошла – взлетела! Ключ с маху вошел в замочную скважину, провернулся с отчаянным хрустом. Ворвавшись в прихожую, как дикий кочевник, Варя на ходу стянула сапожки, скинула рюкзак.
– Мам?! – робко позвала она квартирный полумрак.
Свет горел только на кухне, в ванной, да еще в большой комнате тускло светилась настольная лампа. Пахло вермишелевым супом, мамиными духами и чем-то странным… сигаретами? Точно, пахло сигаретами, и этот запах, и без того неприятный, многократно усиливал Варину тревожность. Мама никогда не курила и никому не позволяла курить в квартире.
Мечущийся взгляд зацепился за вешалку, где висело мамино пуховое пальто, и сразу стало спокойнее. Отлегло от сердца – мама дома! Наверное, в ванной, потому и не отвечает. На всякий случай Варя заглянула на полку для обуви – уффф, и сапоги на месте! А то, что сигаретами пахнет, так не сильно же – может, из вентиляции принесло?
Варя сняла пальто, сунула ноги в тапки. Шаркая, прошла на кухню, заглянула в холодильник. С куском сыра в зубах сунула нос в кастрюлю супа. Пахло вкусно, но есть не хотелось. Ожидая, пока мама выйдет из ванной, Варя уселась за стол, нетерпеливо покачивая ногой. Только тогда она наконец заметила половинку тетрадного листа в клетку, исписанную красивым маминым почерком. Варя бегло прочла ее, и пережеванный сыр комом застрял в горле.

Варя! Я буду у тети Арины. Возможно, задержусь на всю ночь. Может быть, даже останусь на выходные. Не жди меня и ложись спать. Суп на плите, в холодильнике есть пирожные. Пожалуйста, не засиживайся допоздна. За мной не ходи ни в коем случае, это важно. Жди меня дома. Люблю тебя. 

Без подписи. Хотя какая там подпись! Они жили вдвоем, и мамин почерк Варя знала так же хорошо, как свой. Записка была безобидной, бытовой, мама сотни раз писала ей что-то подобное. Инструкции, указания, иногда простые, но важные слова «люблю тебя». Так почему именно сейчас невидимые руки обхватили сердце и сдавили так, что больно дышать?!
Выплюнув сыр в мусорное ведро, Варя прошла в свою комнату. Батареи шпарили на полную мощность, и все же в воздухе ощущался холодок. Варя прижала раму руками, плотно прикрыв окно. Сквозняк пропал, унеся с собой гудящую набатом тревожность.
Да в самом деле, что такого случилось? Мама взрослая женщина, самостоятельная, знает, как не дать себя в обиду. Она-то уж точно не даст втянуть себя в какую-нибудь глупость. В конце концов, Варя была во Дворе одна несколько раз, и ничего!
Убеждая себя, Варя сходила в прихожую и вернулась с лекарством. Баллончик с глухим стуком лег на стол. Варя погасила свет, чтобы видеть, что творится на темной улице. За окном тяжело падала капель. Несмотря на декабрь, потеплело совсем по-весеннему. Тревога никуда не делась, она лишь свернулась клубком в глубине Вариных легких, где уже злорадно посвистывал зарождающийся приступ.
А утром сестрички Ярвинен начали лепить снеговиков.

Часть III

Конечно, Варя пыталась прорваться. И силой, и хитростью – да только семилапой гадине, напоминающей снеговика лишь отдаленно, все было нипочем. Стоило распахнуть окно, как длинные острые сучья вспарывали воздух перед ее лицом, целили в глаза, заставляя Варю отступить.
С каждым часом становилось все хуже. Снежная армия сестричек Ярвинен подбиралась все ближе, расстанавливалась, подобно фигуркам в какой-то диковинной игре. Их старательно обходили редкие прохожие, и даже непробиваемый мертвый дворник резко сворачивал, лавируя между молчаливых фигур. Теперь, даже и ворвись Варя во Двор, не пройти ей больше пяти-семи шагов. Паучьи лапы схватят, скрутят, растерзают… а может даже, как знать, закатают Варю в снежный ком, пополнив свои ряды еще одним грязно-белым уродцем.
Варя ходила в аптеку, но денег на лекарство не хватило. Только лишившись мамы, Варя поняла, насколько сильно зависит от нее. Без мамы она бы уже давно умерла от голода или от болезни. Без мамы жизнь казалась беспросветной, а новая квартира – мертвой. Мертвая елка притулилась в углу, как разряженный покойник, батареи испускали мертвое, удушливое тепло, из холодильника тянуло мертвой едой.
На улице дышалось легче. Мягкий морозец прочищал мозги, заставлял густеющую кровь бежать быстрее. На улице ходили люди, каркали вороны и курлыкали голуби. Здесь монотонно тянул свою лямку обычный живой мир. И оттого что в нем теперь не было мамы, хотелось плакать. Варя уходила на детскую площадку и тихонько, чтобы никто не заметил, давала волю слезам. Она надеялась, что, вернувшись, застанет Двор чистым, но уродливые снеговики подбирались все ближе – того и гляди ввалятся в окно. Впрочем, этого Варя боялась меньше всего. Куда сильнее ее пугали редкие звонки от маминых подруг, которым приходилось врать.
Еще звонили из школы, друзья писали «ВКонтакте», одноклассница Аня запачкала ей всю стену пожеланиями скорейшего выздоровления. Иногда кто-то настойчиво стучал в дверь. Не иначе снова Екатерина Дмитриевна со своим бульоном! В такие моменты Варя ныряла головой под мамину подушку и ревела, ревела, ревела, среди аромата ее духов и шампуня всхлипывая от нехватки воздуха. Останавливалась, только когда понимала, что скоро начнет задыхаться по-настоящему.
Стоило высунуться в окно – снеговики буравили ее глазами-камешками. Они и не думали покидать свой пост. Тяжело вздохнув, Варя вновь механически одевалась и шла на улицу. Так проходил день.
Однажды утром, едва защелкнув за собой замок, Варя еще раз столкнулась с Екатериной Дмитриевной. Та возникла в дверном проеме – замурзанный фартук натянулся на пышной груди, закрученные в «дулю» волосы заколоты карандашом, на сгибе руки вместительная кастрюля, тяжеленная даже на вид. И это стало последней каплей.
– Варя, ну как там Леночка?! Я ей бульончик…
– Не надо!
От Вариного крика Екатерина Дмитриевна подпрыгнула.
– Не надо! НЕ НАДО! НЕ НАДО! – как истеричный малыш, Варя топала ногами и зажимала ладонями уши. – НЕ! НА! ДО!
Она вылетела из подъезда пушечным ядром, чудом не сбив неосторожного прохожего. За спиной раздался грохот скачущей по ступеням кастрюли, дополненный испуганной руганью. Варя мысленно позлорадствовала – а вот нечего соваться, когда не просят! – но тут же устыдилась. Екатерина Дмитриевна ведь от чистого сердца, в самом деле. Волнуется, бульон этот варит, будь он трижды неладен! Она искренне хочет помочь…

* * *

– Все хотят помочь, – раздался знакомый голос. – Только не могут.
Варя смахнула с глаз слезы, проморгалась. Прохожим, которого она чуть не сбила, оказалась баба Галя. Как всегда в окружении свиты голубей, в синем берете, похожая на отставного морпеха среди новобранцев. Стянув очки, она нервно протирала их краем шали, и Варя впервые увидела ее глаза – блеклые, почти прозрачные.
– Кто «все»? – Варя по-мальчишечьи вытерла мокрый нос тыльной стороной ладони.
– Все. – Баба Галя обвела дом узкой ладонью, сухой и желтой, как старая газета. – Екатерина, соседка твоя, вокруг тебя, как наседка, вьется…
– Достала уже… – буркнула Варя.
– А ты не дерзи, не дерзи, козочка! – строго отчитала ее баба Галя. – Кто чем может. Катерина вот смотрит, чтобы ты с голоду не умерла. Она больше не умеет ничего, зато готовит – язык проглотишь! А ты ерепенишься еще!
– Я не просила мне помогать! – запальчиво крикнула Варя. – Не надо мне помогать!
Баба Галя эту вспышку ярости пропустила мимо ушей. Лишь на секунду поджала изжеванные тонкие губы, да и продолжила как ни в чем не бывало:
– Ну-ну! Так-таки и не надо? А то, что Григорий Маркович справки из больницы вам сделал? Тебе – в школу, маме твоей – на работу. Ты думаешь, чего они не звонят? А это Григорий Маркович из второго подъезда! На должностное нарушение пошел человек, только чтобы тебя с мамой твоей прикрыть. Володька, шалопай, он над тобой живет, инторнет твой оплатил. А Ниночка из двенадцатой квартиры тебе лекарства купила, вот просила передать. Говорю ведь, кто чем может…
Высохшая рука порылась в кармане пальто, протянула знакомый голубоватый баллончик с вентолином. Варино лицо сделалось пунцовым. Она недоверчиво приняла подарок, радуясь его легкой тяжести.
– Кто это? – растерялась Варя. – Я же их даже не знаю!
– Это ничего, это не страшно. – Баба Галя часто-часто закивала. – Зато они, и на этой стороне, и на той, знают тебя. И хотят помочь. Я тебе уже говорила – есть в тебе что-то, но покуда ты сама не разберешься, почему тебя Двор зовет, и наша помощь нелишней будет.
– Толку от вашей помощи, когда непонятно ничего! Хоть бы объяснили толком, что происходит!
Прежде чем ответить, баба Галя задумчиво пожевала нижнюю губу:
– Не могут они. Да и я не могу. Смелости недостает. Боимся ее. Да и Андрюшку побаиваемся.
– Дядю Андрея? Бывшего хозяина квартиры? – удивилась Варя. – А чего его бояться?! Даже я его не боюсь.
– Это потому, что глупая, – парировала баба Галя. – Андрюшка страшный человек. Как девочки его во Двор перебрались, так совсем разум потерял. Все окна позакрывал, паршивец. Человек без разума на любую гнусность способен. Нечем ему хорошее от плохого отличать…
– Да уж справляюсь как-то, баб Галь.
Дядя Андрей подошел неслышно. Только что не было никого – и вот уже стоит рядом, длинный, угловатый, в неизменном плаще и шляпе. Борода стала еще длиннее, спуталась в неухоженный комок, откуда влажно блестели искривленные жутковатой ухмылкой губы. Лицо, и без того худое, еще больше осунулось, побледнело, как будто ввалилось внутрь. Только нос, заострившись, торчал, как столб посреди поля, да синие глаза выпучились как у рыбы.
– Ну? Чего притихла, старая? Или не учили в детстве, что нехорошо человека за его спиной обсуждать?
Он навис над бабой Галей изломанным знаком вопроса. На его фоне старушка сделалась совсем маленькой, хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Но баба Галя не отступила. Водрузила на нос очки, лихо заломила берет и встала руки в боки, позабыв, что стискивает в ладони кусок зачерствелого батона.
Дядя Андрей больше не казался Варе комичным. От него веяло страхом, тревогой и безумием. Даже просто находиться рядом с ним было нестерпимо: руки покрывались гусиной кожей, чесались глаза, хотелось отойти подальше, не смотреть, не слышать. Его разбитная наглость раздражала и пугала одновременно, но бросить бабу Галю Варя не могла.
– Здравствуйте. А вы что здесь забыли? – с нажимом спросила она.
Странным образом черпая силы в страхе и раздражении, волнами исходящих от дяди Андрея, Варя даже не задумалась, что вопрос ее звучит совсем не вежливо.
– Я-то? Тебя, голубка. Тебя забыл.
В зарослях бороды мелькнули зубы, широкие, давно не чищенные. Изо рта пахнуло несвежим. Пальцы дяди Андрея зазмеились, сплетаясь в замок. Весь он стал какой-то нездешний, сумрачный, словно нечто очень далекое от человека влезло в чужую кожу и притворяется высоким бородатым мужчиной. Это чуждое создание взирало на девочку с такой нежностью, с такой лаской, что Варе наконец-то сделалось не по себе.
– Пойдем. – Дядя Андрей шагнул к подъезду, поманил Варю пальцем. – Сядем у окна, подождем твою маму. Пойдем.
– Андрюша, не смей… – тихо сказала баба Галя.
– Заткнись! – визгливый голос пронзил тишину сонного двора. – Заткни свое хайло, старуха!
Полы плаща взметнулись черными крыльями, хотя дядя Андрей не сдвинулся с места. Согнувшись почти до пояса, он орал, брызжа слюной в морщинистое лицо бабы Гали. И вдруг резко выпрямился, вновь посмотрел на Варю с теплотой:
– Ну же, пойдем, голубка! Твоя мама обрадуется, когда увидит, что мы ее ждем.
Варя отпрянула, покачала головой:
– Я вас к нам не пущу.
– А я и не прошу. У меня свои.
Бледные, неестественно гибкие пальцы звякнули связкой ключей.
– Откуда у вас?! – Варя и сама поразилась обиде, захлестнувшей ее удушающей петлей.
– Ключник он, – поджав губы, ответила баба Галя, так, словно это все объясняло. – У него от всего дома ключи. От каждой двери. Даже от ящиков почтовых.
– Так как? – ласково улыбнулась тварь в плаще. – Пойдешь встречать маму? Или доверишь это мне?
– Ох, Андрей, Андрей. – Баба Галя покачала головой. – Я-то думала, у тебя только разума нет, а у тебя ни сердца, ни души в придачу. Конченый ты человек, Андрей.
– Это ничего. Это ерунда все. Зато она вернет мне их…
– Нет, Андрюша. Не вернет. Обманет, как всегда.
Призывно зазвенели ключи. Тварь не отрывала взгляда от Вари. Варя, собрав всю смелость, не мигая, смотрела в небесно-синие омуты.
Нет. Кем бы ни было это создание, доверять ему нельзя. Ни за что, ни за что нельзя оставлять маму с ним наедине!
Упрямо тряхнув головой, Варя следом за дядей Андреем зашла в подъезд. Тварь уже орудовала ключами в замке, довольно притопывая от нетерпения. За секунду до того, как закрылась дверь, порыв ветра принес еле слышный шепот:
– Когда поймешь, куда идти, не мешкай – покинь дом! Слышишь, Варвара?! Покинь дом!
Тяжелая железная дверь захлопнулась крышкой саркофага.

* * *

В квартире дядя Андрей держался по-хозяйски. Не сняв ботинок, шумно протопал в кухню, где долго, противно булькая горлом, глотал воду прямо из чайника. Пустые полки холодильника заставили его недовольно ругнуться вполголоса. Дядя Андрей сцапал одинокий лимон и пошел в ванную. Там он тоже долго пил, прямо из-под крана, отфыркиваясь, как огромный зверь. А когда его губы отлепились от крана и он выпрямился, то словно стал выше, длиннее. Выходя из ванной, он даже согнулся, чтобы не стукнуться головой о притолоку.
Варя следовала за ним неотступно, держась на расстоянии. В узком коридоре сделать это было не так-то просто. Полы плаща дяди Андрея пару раз коснулись ее ног, попытались облепить, приклеиться. Варя брезгливо отдергивала ногу, но Ключник и сам не останавливался, проходил стремительно, топоча тяжелыми ботинками по ламинату. Узорчатые подошвы оставляли земляные следы – это зимой-то! С бороды капало. Подвижные пальцы мяли лимон, впиваясь нестрижеными ногтями в желтую кожуру.
Его хозяйское поведение все расставило по местам. Вот кто виноват в том, что мама узнала про Двор! Он не просто позвонил в дверь и ушел. Он был в квартире, наблюдал за Варей через окно и специально позвонил маме, зная, что та забеспокоится и непременно примчится домой. А сколько раз он наведывался сюда, пока Варя была в школе, а мама на работе, – кто знает?
В комнате Вари дядя Андрей ненадолго выключился. Встал столбом у кровати, зацепившись пальцами за бортик второго яруса. Он в самом деле вытянулся. Тулья шляпы задевала люстру. Отброшенная тень, уродливая, громадная, накрывала половину комнаты. Затем дядя Андрей упал в кресло, со вздохом облегчения стянул с макушки шляпу и принялся обмахиваться ею, как веером. Короткие мокрые волосы вздыбились, опоясывая голую макушку неровной короной. Даже сидя, Ключник был выше Вари на добрых полметра.
– Жа-а-арка-а-а! – протянул он, расстегивая плащ.
Варя с трудом сдержала крик. Слева, где раньше был карман, в рваной дыре клетчатой рубашки копошилось что-то красное, похожее то ли на щупальце, то ли на хвост, покрытый множеством мелких волосков разной длины. Отросток плавно раскачивался, вытягиваясь то в одну, то в другую сторону, временами замирая на весу. Не будь он слепым, Варя решила бы, что он оглядывается, привыкает к незнакомому месту.
– Жа-а-арка-а-а! – повторил Ключник, протягивая отростку лимон.
Острый кончик осторожно коснулся плода, повисел, раздумывая, и вдруг резко воткнулся, пробив корку, в самую мякоть. Бока отростка сокращались, вытягивая кислый холодный сок. Теперь он больше напоминал червя с кучей жгутиков на теле, но Варя с неожиданной ясностью поняла – это не червь, не щупальце и не хвост. Это корень. Корень чешуйчатого дерева из Гиблого Леса.
Иссушенная шкурка лимона осела в ладони дяди Андрея. Сытый корень довольно свернулся под рваной фланелью, держась жгутиками за края. Остатки лимона дядя Андрей закинул в рот и, громко чавкая, размолол в кашицу. Теперь Варя поняла, на кого он похож и почему его прикосновения так отвратительны. Он превращался в дерево – или же дерево поглощало его. Ясно и четко прозвучали в голове слова Егора: «У этих деревьев длинные корни… они всегда знают, во что вцепиться…»
Всему нашлось место в нехитрой мозаике: двухъярусной кровати, сестричкам Ярвинен, убитому горем отцу, сердцу, пронзенному горем. Дядя Андрей перестал казаться страшным. Только пропаже мамы места в головоломке не находилось по-прежнему. Их заманили в эту квартиру, в эту комнату, в это окно и Двор. Но зачем? Зачем?!
– Вы поэтому такой? – сочувственно спросила Варя, кивнув на корень.
Лицо цвета сырой древесины дернулось. Синие глаза удивленно взглянули на спящий корень, словно видели его впервые, и потухли. Дядя Андрей прикрыл корень ладонью, нежно, как маленького беззащитного зверька.
– Оно болело, – жалобно проблеял он. – Сердце болело. А теперь не болит. Почти. Только пить хочется и жарко. А под кожей соки бродят, как будто сейчас листва пробьется… – Невеселый смех вырвался из его рта. – Девочки мои не растут совсем. Она думала, что они расти будут, а они не растут, – продолжал жаловаться дядя Андрей. – Зря забрала! А отдавать не хочет, понимаешь? Жену забрала, девочек забрала, а отдавать не хочет!
Смотреть на этого усталого мужчину было горько. Варя прислонилась к дверному косяку. Стекло отражало макушку дяди Андрея. Растущий прямо из затылка корень, не отрываясь, следил за Двором.
– Почему же вы сами их не заберете? Вы взрослый, большой, сильный. Зашли бы туда и забрали!
Дядя Андрей порывисто подался вперед. Кресло под ним жалобно заскрипело.
– А я не могу! Представляешь?! Ключник не может войти во Двор! Это кто бы подумал, а?! Местные говорят мне, – голос его изменился, копируя манеру речи бабы Гали, – что ж ты, Андрюша, за окнами не следишь?! Закрываются ведь! Только в твоей квартире и останется! А я что могу?! Это она все! Она что-то сделала! И окна она закрыть велела. От Ключника теперь пользы – только обычные двери открывать, да кому это надо?
Борода его затряслась, точно он вот-вот заплачет. Варе захотелось подойти к этому сломленному, несчастному человеку, погладить его, утешить, может, даже обнять. Мама всегда обнимала ее, и все сразу становилось хорошо. Варя даже протянула руку, но корень у сердца тут же дернулся, хищно приподняв острый кончик. Рука безнадежно опустилась.
– Зачем мы вам? – тоскливо спросила Варя. – Зачем вы нас мучаете?
Ключник молчал, опустив голову. Взгляд его катался в лодочке широких ладоней, не выпадая за край очень долго. Варя даже подумала, что дядя Андрей заснул, но тот внезапно выпрямился. Сквозь промокшую бороду заиграла ухмылка потусторонней твари:
– Вы ей понравились. Столько людей я сюда приводил, а понравились только вы. Точнее, мама твоя. – Существо гнусно хихикнуло. – Ты так, приманка. Сгинь ты в Лесу, вытащили б тебя да воткнули в сугроб, дожидаясь, пока твоя матушка сама во Двор спустится. Ей тело нужно новое – молодое, сочное. Уж двадцать лет прошло, от моей жены, считай, только оболочка и осталась.
Ключник вновь резко посмурнел, обмяк конечностями, как побитое сильным дождем дерево. От столь резких перемен настроения по спине Вари стекал холодный пот. Она вдруг поняла, что так и парится в зимней одежде. Даже шапку не сняла. Пот, будто почуяв команду, тут же заструился по вискам. Сердце заколотилось, горло сжалось. Мама станет чьим-то телом. И Варя уже знает чьим.
– Кто это сделал? – для верности спросила она. – Кто украл мою маму?
Заложив руки за голову, дядя Андрей откинулся в кресле. В окне отразились длинные пальцы, щекочущие уродливый красноватый корень. К горлу, и без того стиснутому спазмом, подкатила тошнота. Варя торопливо отвела глаза, чтобы не видеть мерзкой улыбки, раздвигающей заросли бороды.
– Только Ключник видит все окна и все двери. И всех жильцов Двора, конечно. Остальные, вроде тебя, видят только тех, кто жил в их квартире, да и пройти могут только через свой ход. Так это работает. Иначе, поверь, к тебе бы уже очередь из местных выстроилась. – Ключник презрительно сморщил нос. – Двор – это такой пансионат для тех, кому в нашем мире не место. Кого люди по скудости ума считают чудовищами и кого в свое время почти истребили. А они ведь в большинстве своем безобидные создания, никакие не чудовища. В большинстве, понимаешь?
Он сощурился, ожидая ответа.
– Это значит, что чудовища среди них все же есть?
– Умная девочка! – довольно осклабился Ключник. – Еще как есть! И одно из них жило прямо в этой квартире, пока Двор не позвал. Лет восемьдесят назад это было.
– Восемьдесят лет назад этого дома еще не было, – уверенно сказала Варя.
– Этого не было, а другой был. А до него – круг из камней. А до него было еще что-то, не знаю… Двор ведь тоже не всегда был Двором. Был Лесом. Был Поляной. Внешнее не имеет значения. Внутреннее – вот что по-настоящему важно. Чудовище, что восемьдесят лет назад проникло во Двор, тоже раньше выглядело иначе.
– И как оно выглядит теперь? – холодея, спросила Варя.
Из внутреннего кармана дяди Андрея показался потертый кожаный бумажник. Корень держал его, изгибаясь, и мелкие волоски его липли к черной коже словно красные вены. Ключник благодарно кивнул, погладил паразита указательным пальцем и раскрыл бумажник.
Фотография пряталась под старой, исцарапанной пленкой, однако ошибиться было невозможно. Три знакомых лица улыбались до ушей, сверкали счастливыми глазами, прижимались щека к щеке. Варя впервые заметила, насколько похожи Оля и Яна на дядю Андрея. От мамы, казалось, им не передалось ни черточки. Бледные, светловолосые, на фоне Арины они смотрелись как снежинки рядом с угольком.
– Красивая, да? – мечтательно протянул дядя Андрей, искоса поглядывая на фото.
– Что она сделает с моей мамой?
Ключник пожал плечами:
– Не знаю. Ты не расстраивайся, все не так плохо! С виду она будет совсем как твоя мама, правда. И звать ее будут так же…
– Вы же сами сказали, – перебила Варя, – важно то, что внутри.
Дядя Андрей комично втянул голову в плечи, развел длиннющие руки:
– Тут ты меня поймала, что есть, то есть! Внутри это будет кто-то другой.
– Так нельзя! – забывшись, Варя топнула ногой. – Ее надо остановить!
– Надо, надо. – Дядя Андрей энергично закивал, отчего корень на затылке недовольно свился кольцом. – Да только кто ж это сделает? Весь Дом боится меня, а я боюсь ее.
– Я не боюсь! – выкрикнула Варя и упрямо повторила: – Не боюсь!
Дядя Андрей задумчиво покивал:
– Это факт, угу. Странно, но факт. А вот ты ее беспокоишь. Это тоже странно. Хотя в конечном счете не меняет ни-че-го.
Что? Таинственное чудовище обеспокоено маленькой девочкой?! От этих слов Варя встрепенулась, воспряла духом:
– Если она беспокоится, значит, есть из-за чего?! Дядя Андрей, пожалуйста! Помогите мне! Раз она боится – значит, можно это остановить!
– Ну, неееет, выдумала тоже… – скривился Ключник. – У нас уговор – я слежу, чтобы ты не наделала глупостей, а она сразу, как все закончится, вернет моих девочек. – Стиснув подлокотники кресла, он наклонился вперед: – Ты ведь не наделаешь глупостей, да, Варвара? Посидим денек-другой, подождем твою мамочку. Уже недолго осталось. Ты, конечно, и так там не пройдешь – девочки мои постарались, но на всякий случай, я у тебя кое-что взял на время. Ты ведь не против?
Пола плаща как живая приподнялась, свернулась в трубочку, из которой торчал знакомый синий ингалятор. Вздрогнув, Варя кинулась ощупывать карманы, но, уколовшись об улыбку дяди Андрея, бессильно уронила руки.
– Эй, да не переживай ты так! Все будет нормально! – Дядя Андрей вновь откинулся в кресле. – Сама подумай: смена тела процесс куда более интимный, чем переодевание. Ей просто не хочется, чтобы ты покидала дом.
Варя окаменела. Глупо открылся рот, а глаза округлились, как блюдца. Эти простые слова отозвались в ее голове громким щелчком успешно собранной головоломки. Вспомнилась незадачливая шумная женщина с маленькой собачкой, неведомо как попавшая во Двор. Она ведь пришла со стороны Леса, и теперь Варя понимала, насколько это важно. Вспомнился ночной сон с играющими сестричками Ярвинен. Вспомнилось прощальное напутствие бабы Гали. Во Двор можно попасть и другим путем, и некоторые даже попадают туда случайно…
– Малыш! – выпалила Варя.
Жидкие белесые брови дяди Андрея поползли вверх:
– А? Какой малыш?!
– Раз!  – Варя сделала шаг назад, в прихожую. – Малыш покинул дом! 
– Что за шутки?! – нахмурился дядя Андрей. – Ну-ка стой!
В долю мгновения лицо его изменилось. Треснули бородатые щеки, широко распахивая челюсти, откуда со свистом вылетел еще один корень, тонкий и тугой, как хлыст. Он щелкнул по полу – Варя оказалась проворнее.
Ключник опрокинул кресло, затопал ногами-ходулями. Корень из сердца ударился о железную дверь, корень из затылка ожесточенно сек воздух. В коридоре дробно застучали Варины каблуки – та-та-та-та-та! Запищал домофон. Магнитный замок хищно клацнул, ловя вернувшуюся дверь челюстями, и все стихло.
С досады Ключник врезал кулаком в стену. Удар был такой силы, что пястные кости, не выдержав, сломались, острыми краями пробив кожу. Кровь побежала по запястью, закапала на пол. Корень снова втянулся в рот, и Ключник, запрокинув голову, завыл. Не от боли.

* * *

                         Раз – малыш покинул дом. 
                         Два – и скрылся за углом. 

За каким углом скрываться, вопрос даже не стоял. Считалочка из реалистичного сна вставала перед глазами, как на мониторе компьютера. Варя помнила каждую строчку. Помнила – и, кажется, понимала.

                         Три-четыре – вдоль дороги. 
                         Промочил в фонтане ноги. 

Вот поэтому «скрылся за углом» – это направо. Вдоль дороги, мимо озабоченных, не замечающих бегущую девочку прохожих, к тому большому строгому зданию, где до сих пор висит старое название – «Карельский филиал Академии наук СССР». Только там есть фонтан, только там «малыш» может «промочить ноги».
Хотя за ней никто не гнался, Варя мчалась что есть мочи. Раскисшая снежная каша разъезжалась под ногами, в легких начинал заниматься пожар, кололо в боку невидимое шило. Главное – не думать о том, что последний баллончик вентолина остался в руках Ключника. Некогда беречь дыхание. Варя чувствовала, как ускользают последние крупицы времени, которого она и без того слишком много потратила на пустое ожидание.
Вот и фонтан. Он и летом-то не слишком поражал воображение, а зимой вовсе превратился в унылую прямоугольную яму, обклеенную серой декоративной плиткой. Хрипло дыша, Варя перегнулась через бортик. Да уж… Ноги тут промочишь вряд ли… Впрочем, условие есть условие. Варя ловко спрыгнула вниз. Из-под ног брызнул подтаявший снег. Варя с сомнением оглядела свои сапожки. Что ж, оставалось надеяться, что этого хватит.
Чаша фонтана была довольно глубокой. Чтобы вылезти из нее, даже взрослому пришлось бы приложить некоторые усилия. Варя прошла чашу от края до края – на всякий случай. Встала в угол, подпрыгнула, цепляясь пальцами за край бортика. Отталкиваясь от стен, закинула левую ногу на бортик. Согнула колено как на тренировке, подтягивая следом все тело. Джинсы и пальто местами промокли насквозь, но главное было сделано – Варя тяжело перевалилась через бортик. Мимо, удивленно взирая на словно из-под земли выросшую девочку, прошел старичок с рюкзаком.
Варя не смутилась, даже не заметила чужого пристального внимания, обдумывая следующий шаг. Погони она не боялась. Ее не покидала уверенность, что Ключник не сдвинется с места, будет охранять последний вход – на случай, если глупая непокорная девчонка решит вернуться.

                       Пять – под горку укатился. 

Медленно дыша через нос, Варя с сомнением окинула взглядом парк, полого убегающий к Онежскому озеру. Сплошь тощие мокрые деревья, голые кусты да напитанный влагой палас из жухлой листвы и травы. Сквозь строй деревянных скелетов легко просматривался блестящий ряд уличных тренажеров, широкая велосипедная дорожка и небольшой лес металлических брусков разной длины. «Тюбингенское панно», вспомнила Варя, странная скульптура, подаренная Петрозаводску одним из городов-побратимов.
Подождав, пока проедут машины, Варя перебежала дорогу. От лестницы вниз уходила темная полоса. Со смотровой площадки открывался вид на Онегу и «Рыбаков», вот уже целую вечность забрасывающих в него свои металлические сети. Штормило. Бушующее озеро вовсю притворялось морем – заливало Набережную ледяной водой, вздымалось, ревело, громко перекатывало камни. Хорошо, что в стишке нет ни слова про озеро. Варя вовсе не была уверена, что у нее хватило бы духу войти в этот завывающий ужас.
Других горок рядом не было. Пора, пора уже решиться сделать то, что нужно, чтобы вытащить маму из плена. Чувствуя, как под шапкой запылали уши, Варя легла прямо в грязь и, сгорая от стыда, колбаской покатилась вниз. Хорошо еще, погода не располагала к прогулкам и вокруг не было ни души.
Пальто держалось недолго. Холодная влага пропитала его на спине и локтях, проникла за шиворот. Перемазанная грязью с ног до головы, чудом не распоров мелкой каменной крошкой ладони, Варя думала лишь об одном – не заплакать! Не сметь жалеть себя! Только не сейчас!
Что-то дернуло ее, остановило так резко, что мир завертелся, перекатываясь из глаза в глаз. Проклиная сестричек Ярвинен, их безумного папу, лицемерную Арину и весь Двор скопом, Варя попыталась встать на ноги. Грязная земля не отпустила, вцепилась в полу пальто, не желая расставаться с игрушкой. Слезы все-таки нашли дорожку, потекли по чумазому лицу.
– Да пусти же ты! – процедила Варя сквозь зубы.
Она рванулась всеми силами, до предела натянув пальто. Ткань треснула, и Варя, не успев даже ойкнуть, лицом вперед повалилась на дорожку. Мокрая, злая, растрепанная, она по-звериному вскочила на четвереньки, обернулась и… засмеялась со счастливым облегчением. Зажатый обломанными ветками, обрывок пальто флагом неведомой державы колыхался на здоровенном кусте. Все не зря! Все не зря!

                   Шесть – за кустик зацепился. 

Дальше, дальше… Что же там дальше?!

                   Семь – пересчитал отмычки. 

Варя лихорадочно зашарила по карманам в поисках ключей – и вдруг с размаху хлопнула себя по лбу. Шлепок получился такой силы, что заболела ладонь. Варя без зеркала могла понять, что лоб ее теперь пылает красной отметиной. Но все это было не важно. Сбегая с горки, она уже впилась глазами в неровную рощу «Тюбингенского панно», прозванного в народе «отмычками».
Вот они – металлическая роща из столбов разной высоты, ширины и формы. Некоторые напоминали флаги, другие походили на портняжий метр. На утоптанной поляне, засыпанной черным отсевом, великаны соседствовали с коротенькими пеньками. Свист ветра протяжно завывал между «отмычками», а шум волн удвоил свою ярость, и Варе чудилось, что это и в самом деле сказочный железный лес, наполненный угрюмым волшебством. Не злым, не добрым, а кому как повезет.
– Один. Два. Три. Четыре. Пять, шесть, семь, – заметалась Варя, ладонью касаясь холодных стволов.
В первый раз получилось пятьдесят семь. Варя долго вслушивалась, щурилась и даже принюхивалась, в надежде уловить хоть какие-нибудь изменения. Изменения не спешили проявляться. Во второй раз вышло пятьдесят девять. В третий – пятьдесят шесть. В голове сама собой проявилась услышанная краем уха байка о том, что сосчитать «отмычки» невозможно, потому что всякий раз их количество меняется.
Ветер с Онеги нещадно терзал промокшее пальто. Все норовил принести в ладонях горсть мороси и швырнуть Варе в лицо. Волосы выбивались из-под шапки, лезли в рот. Руки коченели даже в перчатках. В очередной раз насчитав пятьдесят семь столбиков, Варя решила, что это не дело. Трясясь от холода, пяткой расчертила площадку на несколько неравных частей. Дело пошло бодрее.
– Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят.
Ничего не произошло. Издевательски хохотал ветер. Дрожь то и дело насаживала Варино тело на спицу, и тогда тряслось все, от коленок до плеч. В отчаянии Варя обернулась вокруг, будто надеясь отыскать помощь в яростных волнах, в тощем сером парке, в пустынной Набережной, но вместо помощи увидела его – шестьдесят первый столбик, маленький, ниже колена. Сил на радость уже не осталось, и Варя просто обреченно хлопнула по пеньку ладонью.
Сзади, перекрывая гул озера, раздалось требовательное карканье. Огромный ворон, настолько угольно-черный, что казался пространственной дырой в форме птицы, восседал на ближайшей «отмычке». Глядя на него, становилось ясно, почему ворон и ворона суть разные виды. Позабыв про холод, Варя стояла разинув рот.
– Вот так «птичка»! – только и смогла вымолвить она.
В ответ ворон каркнул, нетерпеливо взмахнул крыльями. Варя понятливо закивала:
– Я побегу за тобой! Быстро-быстро!
Показалось – или ворон и в самом деле пожал плечами: дескать, как скажешь? Он легко подпрыгнул, зацепился крыльями за низкое небо и полетел в сторону парка, ставшего вдруг беспросветно темным, дремучим.

                   Восемь – побежал за птичкой. 

Блестя оперением, ворон парил, ловя восходящие потоки воздуха. Варя глубоко вдохнула – и побежала. Под ногами захрустел снег.

* * *

Бежать пришлось в гору. После сотни-другой шагов закололо в боку. Не было дороги, даже намека на тропинку, только черная точка, перепархивающая с ветки на ветку. Ворон нетерпеливо каркал. В его хриплом голосе слышалась почти человеческая издевка. Стиснув зубы, Варя изо всех сил старалась не отставать.
Бег никогда не был ее сильной стороной. В школе у нее было освобождение от физкультуры. Пока все нарезали круги по залу, Варя скучала на скамейке, поеживаясь от завистливых взглядов одноклассников. На улице удержаться было сложно, она могла носиться и скакать, как обычный подросток, но всегда – всегда! – в кармане лежал баллончик с лекарством. Сейчас пустота и легкость кармана тяготили и пугали, пожалуй, даже больше, чем надвигающийся Лес.
Березы, клены и тополя понемногу уступали место толстым чешуйчатым стволам. Густые ветви сплетались высоко-высоко над головой в единую беспросветную крону, лишенную листвы, но все равно необычайно плотную. Когда Варя покинула дом, было чуть за полдень. Под сводами красноватых ветвей казалось, что уже поздний вечер. Длинная тень волочилась за Варей, норовя зацепиться за куст или обломанную ветку.
Карканье крылатого проводника становилось все настойчивее. Ворон подгонял нерасторопную девочку, велел бежать быстрее, еще быстрее! Но быстрее Варя уже не могла. Спотыкаясь о кочки, уворачиваясь от острых ветвей, проваливаясь в ямы, скрытые прошлогодней листвой, она выкладывалась, как, должно быть, не выкладываются даже бегущие за золотом олимпийцы. А ворон улетал все дальше, покуда не скрылся совсем.
Только голос его, пронзительный, зовущий, по-прежнему служил ориентиром. Но и он постепенно таял среди лесных шорохов, отдалялся. Вскоре Варя перестала понимать, действительно ли слышится вдалеке вороний грай или это лишь эхо отражается от змееподобных стволов. Зато все громче звучало зловещее шарканье. Невидимые обитатели Леса, скрытые полумраком, стонали в предвкушении, сжимая вокруг бегуньи кольцо.
Когда первый из них вырос перед Варей, та приняла его за куст. Той ночью, когда ее вел Егор, темнота не позволила разглядеть воняющих мороженым мясом тварей. Куст шевельнулся, протягивая к девочке странно гибкие ветви, и она наконец увидела. Липким взглядом выделила его среди пней, деревьев и настоящих кустов. И, хотя воздуха в легких едва хватало на то, чтобы бежать, хотя в памяти свежи были наставления Егора, велевшего не шуметь, Варя не выдержала и закричала в голос.
Жуткая фигура будто в испуге отпрянула, повалилась на спину. Одним невероятным прыжком Варя перемахнула через нее, чудом избежав извивающихся пальцев… корней. Это были корни. Красные, толстые, обросшие мохнатой бахромой, они скользили по телу, как черви, буравили мертвую плоть под туго натянутой кожей, выползали из носа, ушей, вращаясь, пялились из глазниц.
Неожиданно крик прочистил легкие. Бульканье и хрипы утихли, отступили, зато сердце заколотилось, как сотня отбойных молотков, – быстро, рвано, на пределе. Чувствуя, что долго не выдержит, Варя воспользовалась внезапной отсрочкой и рванулась вперед со спринтерской скоростью. Где-то там, в чаще, слышалось знакомое карканье.
Пронзенные корнями тела появлялись все ближе. Растопырив руки, они преграждали Варе путь, тянулись к ней розоватыми отростками. Стоило большого труда не сбавлять темп, избегая смертоносных объятий. Варя кидалась то влево, то вправо, но загонщиков становилось все больше, а выход из Леса, хоть и виднелся узкой полосой неяркого серого света, приближался слишком медленно.
Лиственный ковер впереди взорвался, выпуская на свободу огромный, толщиной с фонарный столб, корень, бордовый от бурлящих внутри него соков. Бородатый мертвец, еще не совсем скрытый капиллярами отростков, болтался на его жале кошмарной марионеткой. От резких рывков лишенные губ челюсти жутко клацали остатками зубов. В заледенелых, утративших цвет глазах отразилась Смерть. Мертвец болтался между двумя деревьями, перекрывая единственный широкий проход, и со всех сторон спешили все новые и новые твари. Запах мороженого мяса сделался невыносимым.
Варя встала как вкопанная, не зная, что делать дальше. Она еще не успела испугаться, не успела понять, что все кончено, когда мертвец-марионетка рухнул к ее ногам перезрелым яблоком. На его плечах, остервенело рыча, вгрызалась в корень огромная косматая собака с желтыми, как фары, совиными глазами. Могучие челюсти сомкнулись раз, другой, лобастая голова затряслась, и вот перекушенный корень замотался из стороны в сторону, истекая соком и хлеща по земле.
Пес спрыгнул с поверженного мертвеца, оскалился окровавленными зубами. Мордой указал Варе на выход – убирайся, мол. Четыре мощные лапы врылись в землю, игольчатый загривок ощетинился, зрачки сузились в точки. Долго уговаривать не пришлось. Варя коротко кивнула и помчалась к свету.
Позади яростное рычание перешло в протяжный надрывный визг, резанувший Варино сердце циркулярной пилой. На мгновение все стихло, и тут же вновь замычало, зашаркало многоногое воинство. Что-то затрещало, под ногами затряслась земля, будто сами деревья, обозленные неудачной охотой, решили пуститься в погоню. Варя не оглянулась, не остановилась ни на секунду, потому что уже видела на пути огромную яму с ледяными стенками, уходящими в неведомую глубь. Сгруппировавшись на бегу, Варя щучкой влетела в снежный тоннель, отсвечивающий морозной синевой.

                         Девять – в яму с головой. 

Еловые лапы царапнули ее по лицу, и она вывалилась на тонкую, едва видную тропку, проторенную кроссовками Егора и лапами бабы Тони. Безлюдная улица Пушкина встречала Варю неприветливым карканьем ворона-проводника.
– Десять – и пришел домой , – хрипло выдавила Варя незнакомое окончание считалки.

* * *

Егор стоял на углу, руки скрещены на груди, поджатая левая нога упирается в стену. Бессменный спортивный костюм, стоптанные кроссовки, капюшон скрывает глаза. Увидав Варю, он порывисто отклеился от стены, шагнул вперед, раскинув руки, будто собираясь обнять, но сдержался.
– Добралась? Выглядишь так, будто в грязи валялась! – Он с сомнением оглядел девочку с головы до ног. – Можно же по-простому, без этой чуши со считалочкой, прямо через Лес… Эх, ладно уж…
Егор махнул рукой. В его голосе причудливо смешались облегчение, недоверие и радость. Варя остановилась, держась за бок. Пройденные километры навалились на нее болью в мышцах, одышкой, усталостью и пониманием: почти незнакомый человек только что пожертвовал ради нее жизнью. Губы зажили своей жизнью, скривились, затряслись. Варя указала пальцем на все еще галдящий Лес:
– Б-баба Т-тоня…
– …знала, на что шла, – безжалостно обрубил Егор. – Забудь. Сейчас нельзя об этом думать. Надо вытаскивать твою маму.
Усилием воли Варя проглотила подступающие слезы. Егор прав. Ничего еще не закончено. Не время плакать.
– Держи!
Егор швырнул ей гладкую округлую палку – похоже, черенок от лопаты. Сам вооружился такой же, ловко крутанув кистью, рассек воздух. Неумело держа оружие, Варя поспешила за ним.
– Для чего это? – на ходу спросила она.
Из-за угла появился Двор, и Варя охнула, пораженная переменами. Облако пара вырвалось изо рта туманным призраком. Мертвый дворник все так же старательно расчищал дорожки, но обледеневшие дома выглядели заброшенными. Огромные сосульки разорвали жестяные животы водосточных труб, повисли на потухших фонарях. Кусты и деревья съежились, почернели, как после пожара. Со стен отвалились куски штукатурки. Толстый слой инея затянул стекла, отчего окна казались похожими на бельма. Лишь кое-где виднелись проталины, из которых невидимые жильцы следили за предстоящей битвой. И повсюду – повсюду! – стояли уродливые стражи, слепленные сестричками Ярвинен.
Подточенные оттепелью, грязно-снежные тела их напоминали черные колдовские свечи из страшной сказки. Не спуская угольных глаз с Вариного окна, снеговики сонно покачивали ветками. Егор, не скрываясь, подошел к ближайшему и, размахнувшись как профессиональный хоккеист, начисто снес оплывшую башку. Вместе с фонтаном ледяной крошки над Двором разлетелся хрустальный звон. Спящие до поры снежные кадавры зашевелились.
– Быстрее! – закричал Егор, нанося удар за ударом. – Беги к подъезду!
Не было нужды объяснять, к какому. От четвертого подъезда, где жила Арина, их отделяло полсотни шагов и с десяток стражей. Остальные уже бросали свои посты у Вариного окна, спеша наперерез. Двигались они хоть и неловко, но довольно быстро.
Варя отскочила в сторону, пропуская мертвого дворника. Не обращая внимания на разыгравшуюся битву, он продолжал бездумно делать свое дело. Разбитый снеговик угодил на широкую лопату и поехал в другой конец дома. Варя вздрогнула – руки-ветви проворно лепили новую голову. Значит, Егор не уничтожил его и даже не ранил серьезно! Дело принимало скверный оборот.
Второй подъезд. Сбоку, по-паучьи перебирая лапами, приближался одноглазый уродец. Варя с разбегу воткнула палку в оскаленный иглами-сосульками рот. Надавила что есть силы, так, что морда кадавра развалилась надвое. С силой толкнула ногой в грудь, роняя обезглавленное тело. Что-то свистнуло, стегнуло по бедру. Шипя от боли, Варя отпрыгнула. Под разорванную полу пальто тут же полез холод, обдувая набухающий кровью порез на ноге.
Третий подъезд. Мимо вновь пронесся дворник, снес пару снеговиков, стоящих на пути. Разбитые кадавры, не прекращая собирать себя, норовили вцепиться Варе в ноги, задержать, обездвижить. У заветного крыльца скакал, размахивая палкой, Егор, обороняясь сразу от трех тварей. Спортивный костюм пестрил прорехами, в плече торчал толстый обломок, но крови видно не было.
– Давай же! Быстрее! – кричал он. – Торопись!
Варя торопилась как могла. Прихрамывая, она бросилась к подъезду, на ходу смахнув голову пытающемуся подняться снеговику. Прыжком преодолела три ступеньки, вцепилась в холодную дверную ручку и… отлетела в сторону, отброшенная мощным ударом.
Палка выпала из рук. Маленький, с саму Варю размером, кадавр навалился на нее, вдавливая в снег. Безликая голова, напоминающая изъеденный эрозией камень, нависла над Вариным лицом. Ни единого камешка, обозначающего простые черты снежной морды. Ни носа, ни рта, ни глаз. Хотя нет, один глаз все же был. Из-под смерзшейся корки мутно сиял затянутый пеленой зрачок. Оранжевые рукава уходили глубоко в округлое тело. Красные рукавицы вцепились в Варино горло. Оля душила ее.
Варя извивалась, как червяк на крючке, но, как ни старалась, не могла сбросить девочку. Маленькое тело, наверное, было из камня и весило целую тонну! Хотя воротник и мешал красным варежкам сомкнуться как следует, воздуха начинало не хватать. Отчаянно кричал Егор, слышался свист веток и глухие удары. Варя попыталась дотянуться до палки, но та лежала слишком далеко.
Немыслимым усилием Варя перевернулась на бок. Давление на шею немного ослабло. Вмятое в утоптанный снег тело ощутило вибрацию близких шагов. Краем глаза Варя видела приближающегося дворника. Вот бы столкнуть к нему Олю! Сметет! Растопчет! Но нет… нет… его путь пролегает полуметром левее, а тяжеленную Олю не поднять и на миллиметр.
Дворник уже почти миновал борющихся девочек, как вдруг, не замедляя шага, замахнулся лопатой и обрушил ее на спину Оли. Ледяная корка треснула, засыпав Варе лицо. Оглушенная Ярвинен повалилась на крыльцо. Торжествующе завопил Егор. Варя, пошатываясь, тут же вскочила на ноги. Свежий воздух хлынул в измятое горло так, что закружилась голова.
– Ну, чего встала?! – подбежал Егор. – Шевелись!
Вместо этого Варя откашлялась, подняла оброненную палку и встала плечом к плечу с мальчиком.
– Никуда я без тебя не пойду, – пробормотала она.
– Да иди же ты! – Егор, казалось, искренне развеселился. – Я теперь знаю, что делать. Справлюсь, не дрейфь!
Только сейчас Варя заметила, что часть снежных фигур стоит неподвижно, а разрушенные перестали вылепливать себя. Численность армии уродцев уменьшилась ровно наполовину. У детской площадки растерянно переминался низенький снеговик с торчащими из тела оранжевыми рукавами.
– Иди, – повторил Егор, настойчиво подталкивая ее к дверям. – Не думай о бабе Тоне, не бойся за меня. Ты сейчас важнее нас всех. Если у тебя не выйдет…
Костяшки его побелели, стиснув палку.
– То что? – спросила Варя.
– Лето… – Егор запнулся. – Лето никогда не наступит.
Столько горя и надежды было в этих коротких словах, что Варя не посмела спорить. Сжав на прощание худое плечо, она рванула дверь на себя и вошла в подъезд.

* * *

В шестьдесят шестой на звонок домофона не отвечали. Варя наугад пробовала звонить в другие квартиры, но и там никто не снимал трубку. Невыносимо обидно было понимать всю глупость ситуации – пройти сквозь Гиблый Лес, с боем продраться через строй жутких кадавров, чтобы тебя остановила обычная металлическая дверь. Со злости Варя пнула ее ногой. Металл в ответ коротко бомкнул и скрипнул несмазанными петлями.
Варя напрягла слух. Нет, не показалось! Что-то действительно поскрипывало, тихо-тихо: скрип-скрип-скрип, умолкало и вновь – скрип-скрип-скрип. В свете слабой, вымазанной краской лампочки Варя оглядела прихожую и подпрыгнула от радости. Подвальная дверь, деревянная, сплошь залепленная выцветшими объявлениями от управляющей компании, с телефонами сантехника, электрика и охотника на вампиров чуть заметно покачивалась. Висячий замок, чуть свернутый набок, висел на одном ушке.
Скрип стал громче, сердитее, когда дверь открылась настежь. С бешено колотящимся сердцем Варя заглянула в сумрак, где терялись ступени. В лицо пахнуло затхлой сыростью, мокрой землей. Сюда?! Ведь неспроста же все это? Зачем-то привело ее сюда? Разум колебался, но душа, измученная беспокойством за маму, уверенно кричала – да, да, сюда! Нога сама встала на первую ступеньку. Спуск начался.
По правде сказать, ни один подвал, ни одна лестница не могли уходить так далеко. Шаг за шагом каблуки стучали о стертый бетон, а дна видно не было. Изредка встречались рабочие фонари в грязных, забитых дохлыми мухами плафонах. Они ненадолго освещали путь и служили очередным ориентиром. Стоило отойти на несколько метров, как мрак придвигался вплотную, скрадывая пространство и время, и приходилось пробираться на ощупь, ведя пальцами по сырой штукатурке стены. Фонарик на телефоне Варя приберегала на крайний случай. Как знать, сколько предстоит блуждать в этом подземелье, где спуск в подвал длиннее любого эскалатора санкт-петербургского метро?
Оборвалась лестница внезапно. Варя попыталась привычно опустить ногу – и поняла, что ступеней больше нет. Пришло время включить фонарик. Заряд аккумулятора уверенно светился зеленым. Луч на минимальной мощности скользнул по бетонным стенам, высвечивая длинный коридор, уходящий, по счастью, только в одном направлении. Утоптанная земляная твердь мягко скрала звонкое цоканье каблуков.
Свет бежал впереди, освещая дорогу, отражался в лужах под ногами. Изо рта вырывался пар, но под землей было гораздо теплее, чем на улице. К сырости примешался сильный запах плесени. От него хотелось чихать и першило в горле. Пару раз пришлось остановиться, чтобы прокашляться. Спасаясь от удушливого запаха, Варя натянула шарф до самых глаз. Стало немного легче.
Рабочие лампочки попадались и здесь, только гораздо реже. Минуя их, Варя всякий раз радовалась. Пыльные плафоны были для нее маяками, указывающими верный путь. Иногда коридор изгибался, и Варя с замирающим сердцем шагала за угол, ожидая, что вот сейчас единственная дорога разбежится по трем тоннелям, превращаясь в настоящий лабиринт. Но повороты вновь и вновь выводили ее на новую прямую или в комнату с кладовками.
Грубые, сколоченные из горбыля двери лежали сломанные или стояли открытые настежь, не скрывая хлама, что хранили за ними жильцы Дома, – старую посуду, лыжи, санки, велосипедные рамы и подшивки пожелтевших газет, покрытых колониями белой плесени. Замки́ были редким исключением, но всегда блестели свежей смазкой или странными символами, нанесенными светящейся краской. От таких кладовок Варя держалась подальше, и не напрасно. Раз изнутри донесся глухой рык, и что-то большое, громко сопящее зацарапало доски.
Несмотря на холод, было душно. С потолка срывались одинокие капли. Трубы, идущие над головой, осыпались трухой и ржавчиной. Потревоженные светом, попискивали крысы. Их коготки тревожно стучали, провожая нарушительницу спокойствия. Давили узкие стены, давил низкий потолок, толща земли над ним и стоящий на ней Дом, но больше всего давило ощущение, что Варя уже бывала здесь.
Возле очередного еле тлеющего плафона Варя выключила фонарь. Словно услышала предостережение – затаись! Тише! Тишееееее! Варя насторожилась, прислушалась. Сперва уши улавливали только грохот ее собственного сердца, гулкий и пустой, как барабанная бочка, да еще дыхание, в котором уже звучал предательский присвист. Наконец ветер принес звон металла о металл. Сам по себе звук был не страшный, даже радостный, но здесь, под землей, он нагонял тревогу, как било, созывающее деревню на пожар. Варя встрепенулась. Откуда здесь ветер?
В самом деле, стало свежее. Впереди забрезжило желтое марево. Стало видно стены, и Варя почти не удивилась, что бетон сменился скальной породой. Тоннель закончился. Впереди, кажется, было что-то вроде пещеры, и там, не таясь, кто-то колотил железом о железо.
Варя осторожно подкралась к выходу, да там и застыла, ошеломленная навалившимся величием. Пещера… нет, не просто пещера – целый подземный мир открылся ей! Идущий снизу свет лишь оттенял его безразмерность, подчеркивал титанический масштаб убегающей в обе стороны пропасти. Ни дна, ни потолка разглядеть не удавалось, как ни напрягай глаза. Лишь на противоположной стороне светились такие же одинокие островки. Десяток или два, Варя не могла посчитать точно, все плыло, мельтешило и сливалось в мешанину из сталагмитов, острых уступов, открытых площадок, спутанных гнезд, глубоких нор и их обитателей.
Человекоподобные, звероподобные, а то и вовсе неописуемо уродливые, в своих логовищах они грызли кости, чесались, спали, сбрасывали кожу, клекотали и взрыкивали. На одной площадке, потирая передние лапы, стояло огромное, похожее на паука нечто с собачьей головой. Мохнатая морда скалилась слюнявой пастью, пронзая Варю двумя дюжинами черных неподвижных зрачков. Даже отсюда чудовище казалось размером с кулак. Каково оно на самом деле, Варя старалась не думать.
Она вытянула шею, заглядывая вниз, под ноги, и увидела перед собой лицо Арины. Красивые губы дрогнули, глаза сверкнули, встретив Варин взгляд. Она стояла на освещенном лампами широком выступе, метрах в десяти внизу. В одной руке Арина сжимала молоток, в другой – стальной костыль.
– А вот и ты, – без удивления сказала Арина. – Ну, спускайся, раз пришла.
И скрылась, ушла куда-то в стену.
Варя перевалилась через край, нащупала ногами опору. В стене оказалось множество больших крепких выступов и углублений, спускаться здесь было не в пример проще, чем на искусственном скалодроме. Там зачастую приходилось удерживаться на малюсеньких зацепах, буквально на кончиках пальцев, прилипая к фанерному стенду всем телом. Здесь же Варе не мешали ни зимняя одежда, ни сапоги.
Через три минуты она уверенно ступила ногами на площадку. Перед ней открылось углубление, будто небольшая пещера под навесом. Грубая проводка тянулась над головой гирляндой лампочек в черных патронах. Большая часть их перегорела, но оставшегося света хватало, чтобы разглядеть продавленный диван без ножек, заваленный полосатыми подушками. Лежбище.
На стене в ряд висели сморщенные мешки. Было в них что-то отталкивающее, и Варя подумала, что вовсе не хотела бы знать, что там внутри. Арина вбивала костыль в стену мощными ударами молотка. Дзаг! Дзаг! Дзаг! Боек высекал искры о шляпку костыля, камень трескался. Худенькие руки Арины скрывали недюжинную силу. Она вновь сменила прическу, украсив макушку высокой острой копной. Открытый затылок блестел словно выбритый. Под тонкой розовой кожей пульсировали толстые вены. Округлый, сползающий на спину, он полностью скрывал шею и явно был слишком велик для такого тонкого тела.
– Вот так! – Арина отступила на шаг, довольно любуясь своей работой. – Здесь я повешу старую оболочку.
Эти слова будто разбили волшебство. У серых мешков вдруг появилась форма. Высохшие руки, ноги и, хуже всего – морщинистые безглазые лица. Десятка два опустошенных женских тел висело в этой галерее кошмаров. Чтобы не показать страха, Варя до скрипа стиснула зубы. Арина ободряюще улыбнулась:
– Не волнуйся! Когда придет время, я сделаю вешалку и для твоей мамы.
– Нет!
Варин крик отразился от стен, но не размножился истеричным эхо, а канул в пропасть без следа. Из самого темного угла донесся слабый голос:
– Варя? Варечка?!
– Мама!
Мимо Арины Варя бросилась к родному измученному голосу. В полутьме нащупала мамино лицо, прижалась, обливаясь слезами. Мама терлась о нее щекой, но не обнимала. Только шептала:
– Зачем?! Ну зачем?! Почему ты не осталась дома?!
– А ты? – всхлипывала Варя. – Ты почему не осталась?
В ответ мама промолчала.
– Как тут остаться, когда родной кровиночке грозит неминуемая смерть и только добрая волшебница сможет избавить ее от недуга? – с издевкой сказала Арина. – Вы, люди, такие жалкие, такие смешные! Носитесь со своей любовью, как дурень с писаной торбой. Сотни лет проходят, тысячи – а вы покупаетесь на один и тот же трюк! Ну разве вы не идиоты?
– Отпусти ее! – потребовала мама. – Слышишь?! Отпусти ее домой!
Она неуклюже дернулась, и Варя наконец разглядела толстую веревку, опутавшую мамины руки и ноги. Арина выгнула брови в притворном изумлении:
– Позвольте, Леночка, но ведь Варвара сама сюда пришла. Я, напротив, хотела оградить ее от всех этих потрясений. Даже послала Андрея присмотреть, чтобы ваша дочь не наделала глупостей. Еще пара дней – и все бы вернулось на круги своя. Варя бы и не заметила ничего. Просто ее мама отныне стала бы жить во Дворе.
– Яна и Оля очень даже заметили! – зло фыркнула Варя. – Вы никого не можете обмануть!
– Да ладно? – В глазах Арины запрыгали лукавые чертики. – По-моему, с вами у меня все очень даже получилось. А дальше, поверь, со временем ты бы и сама увидела во мне маму. Детское сердце податливо, разум и подавно.
Мама бессильно шевельнулась в путах:
– Варя, пожалуйста, уходи! Иди домой. Скоро все закончится.
– В самом деле, Варвара, – поддержала Арина, – иди домой. Ложись спать. А дядя Андрей за тобой присмотрит. А хочешь… – Арина доверительно наклонилась вперед. – Хочешь, я сделаю тебе такой же подарок, как дяде Андрею? Сердце не будет болеть, и глупые мысли перестанут тревожить твою светлую головку.
– Нет! Ни за что!
– Варя, пожалуйста! – измученно взмолилась мама. – Пожалуйста, уйди!
Варя поднялась, утирая слезы рукавом, закрыла маму спиной.
– Нет! Ни за что! – повторила она. – Вы ведь меня боитесь…
– Чтооо?! – изумленная Арина, казалось, вот-вот расхохочется. – Я? Боюсь тебя?!
– Вы! – Варя ткнула в нее дрожащим пальцем. – Вы прислали дядю Андрея, чтобы меня запугать. Отгородились Гиблым Лесом. Заставили сестричек натравить на меня толпу снежных уродов. А сами спрятались! Сбежали от маленькой девочки! Сколько вы уже здесь сидите? Ну?! Сколько?!
Арина молчала, сжимая воздух побелевшими пальцами.
– С самого начала, – тихо сказала мама. – Она здесь с самого начала. Ничего не ест, нервничает, по потолку ползает. Знаешь, а ведь она действительно…
Гневный вопль прокатился под каменным навесом.
– Я. Никого. Не боюсь, – разъяренно отчеканила Арина. – Тем более маленькой невоспитанной девчонки, которая не знает своего места! Это меня боятся все, слышишь, ты?! А знаешь почему? Знаешь?!
С нечеловеческой плавностью рука Арины скользнула вперед. Пальцы сжались, скогтили воздух – Варе почудилось, что между ними и впрямь мечется что-то прозрачное, невесомое. Легкие опустели, сдулись проколотыми шариками. Из горла вывалился колючий сип.
– Я вижу, что у вас внутри, – медленно наступала Арина. – Все ваши язвочки, все червоточинки! Любой порез станет кровоточащей раной, маленькая болячка превратится в неизлечимую хворь…
Пол больно ударил в колени. Хрипя и задыхаясь, Варя зашарила по куртке, силясь расстегнуть воротник. Непослушные пальцы соскальзывали, собачка замка упиралась, точеный стан Арины расплывался жирным пятном. Испуганная мама забилась, как рыба в сетях:
– Варя?! Варя, милая, что с тобой?
– Мне плохо! – надсаженным голосом выдавила Варя. – Дышать… тяжело…
Лицо утопало в слезах. Страх оплетал изнутри, прорастал сетью красных корневищ, отнимал силы. Хотелось разорвать грудь, чтобы впустить внутрь хоть немного стылого пещерного воздуха.
– Лекарство с тобой? Варя?! Варя, где баллончик?!
Арина сжала кулак так крепко, что из-под ногтей закапала кровь. Грудь стиснуло с такой силой, что Варя захрипела. Две вспышки мерцали в подступающем тумане: желтая – истонченный паникой мамин голос, ядовито-зеленая – безжалостные слова Арины:
– Ах, Леночка, ну какое лекарство?! Ей уже ничего не поможет. А всего-то надо было – остаться дома и не совать нос во взрослые дела. Жаль, я не в форме. Лет пять назад покончила бы с этим за пару секунд. Старое тело умирает, отнимает много сил. Но ничего, еще несколько дней – и процесс завершится, я переберусь в новое тело… в ваше тело…
Мамин крик окрасился бордовым. Варя чувствовала его, но не слышала. Пульсация крови почти заглушала остальные звуки. Арина подступила вплотную, присела на корточки, по-жабьи разведя колени. Под красивым лицом что-то шевелилось, отчего мимические мышцы сокращались, как от ударов током.
– Бейтесь сколько хотите, этого приступа ваша дочь не переживет! – весело воскликнула она. – А ты… – Она приблизилась вплотную. Из-за карминовых губ, из-за ровных жемчужных зубов несло болотной тиной и плесенью. – Я с радостью посмотрю, как ты корчишься, мелкая дрянь! Твоя мама идеально здоровая женщина, ее тело прослужит мне долго, очень долго. И мне по-настоящему жаль, что ты не увидишь, как она станет мной…
Варя схватила ее за плечо, сдавила что было сил. Арина дернулась, попыталась сбросить руку, но Варя держала крепко. Издалека, с трудом пробивая вату в ушах, долетал истошный мамин крик. И, задыхаясь, почти теряя сознание, Варя поняла, что единственное, что им осталось, это кричать. Зародившись где-то в животе, крик прошел через все тело, опалил измученные легкие и вырвался наружу, прямо в ненавистное прекрасное лицо обманщицы.
Состоящий из тончайших, докрасна раскаленных лезвий крик ударил так, что Арина опрокинулась на спину. Когда же она, с трудом нащупывая равновесие, поднялась вновь, вид ее был страшен. Клочьями вырванные волосы оголили белые проплешины черепа, содранный скальп болтался, прикрывая левую сторону. Словно огромным наждаком, кожу лица стесало до нижней губы, и Варя наконец увидела истинную сущность похитительницы тел.
Черные точки глаз, закрученный хоботок, множество острых лапок, впивающихся в нервные окончания. Создание напоминало клеща, чье налитое кровью брюшко Варя приняла за затылок. Хоботок дернулся, лапки вонзились поглубже в шею, и отвисшая нижняя челюсть затряслась.
– Кэак тыэ… – тяжело ворочая непослушным языком, выдавила тварь. – Кэак тыэ смиэеэшь…
Сжав кулаки, Варя сделала глубокий, самый чистый в ее жизни вдох. Воздух послушно перетек в легкие, нагрелся раскаленной яростью, набух, распирая изнутри. Варя раскрылась, выпуская его с бешеным воплем, воем, визгом так, что засаднило горло.
Могучий поток сбил тварь с ног, протащил по камням, срывая остатки плоти. На самом краю пропасти Арина попыталась удержаться. С хрустом обломились ногти, и переломанное, изодранное тело, в котором с трудом угадывалась прекрасная некогда женщина, бесшумно кануло вниз.
Ошеломленная Варя долго стояла неподвижно, словно надеясь услышать звук падения, но его все не было. С той стороны пропасти донесся едкий гиений хохот. Собакомордый паук удовлетворенно потирал передние лапы и трясся от смеха. Варя отвернулась.
– Доченька! Варя! – Мамин голос наконец пробил заложенные уши. – Милая, что с тобой?!
Вдох-выдох. Вдох-выдох. Варя удивленно гоняла воздух по легким, понимая, что отныне ей уже никогда не потребуется лекарство.
– Все хорошо, мамочка, – сказала она. – Все хорошо.

* * *

Обратный путь занял гораздо больше времени. Варя залезла наверх, закрепила веревку. Вернулась обратно, обвязала маму страховочной петлей. Мама ходила тяжело, кривилась от боли в затекших мышцах, разминала руки и ноги и не сводила взволнованного взгляда с дочери. Чудовища в нишах хохотали и выли. Их искаженные эхом голоса рикошетили от стен, улетая в черное никуда. Вопли подхватывали другие, невидимые отсюда создания. Стоял сумасшедший гвалт, и Варя всерьез опасалась, как бы мама не сорвалась или не начали рушиться своды.
Стену, на которую Варя тратила пару минут, мама преодолевала мучительно, но безропотно. Молча следовала советам дочери, передвигаясь черепашьими темпами. Часто останавливалась на широких выступах, стряхивая усталость с дрожащих рук. Варя натягивала веревку, выбирая длину, кольцо за кольцом наматывая ее на прочный клык сталагмита. Когда мама наконец перевалилась через край, сил не осталось у обеих. Обнявшись и шумно дыша, они лежали, бездумно глядя в распростертый над головами мрак.
Опустошенные, они плелись по бетонным катакомбам, держась за руки. Даже там, где коридор становился узким настолько, что и один протискивался с трудом, Варя ни на секунду не выпускала мамину ладонь, и, кажется, мама была ей за это благодарна. Она ни словом не обмолвилась об Арине и ее жуткой смерти. Все расспросы мама благоразумно оставила на потом.
Долго еще, застревая в тесных проходах, в спины им летел лающий хохот пещерных жителей. Иногда позади раздавались зловещие шорохи, и тогда мама тревожно оглядывалась. Зато крохотные клети с деревянными дверями и навесными замками встречали их тишиной. Никто не сопел и не рычал, не скреб когтями почерневшие доски. Самый дорогой человек шагал рядом, и подземелье больше не пугало Варю. Раздавленное ее решимостью, оно само испуганно притихло. Так незаметно маленькое семейство Лето добралось до лестницы, и та неожиданно оказалась совершенно обыкновенной. Всего двенадцать ступенек.
Железная дверь отворялась тяжело, словно крышка саркофага. Варя и чувствовала себя восставшей из мертвых, и твердо знала, что мама ощущает себя так же. Ей до последнего казалось, что вот сейчас костлявая рука с обломанными ногтями вцепится в край двери и потащит ее обратно, обрезая хлынувший в подъезд солнечный свет.
Напротив порога на корточках сидел Егор, беспокойно постукивая палкой. Глядя на широкую, местами утоптанную до асфальта площадку вокруг него, Варя поняла, как много времени миновало с ее отсутствия. При виде Вари Егор подпрыгнул, впервые отбросил на плечи капюшон и улыбнулся так тепло, что стало совершенно не важно, что глаза у него – два кусочка стылого льда, а висок зияет открытой смертельной раной. Варя даже не удивилась – что-то подобное она подозревала уже давно.
С детской площадки смущенно махали сестрички Ярвинен. Висящие на резинках варежки раскачивались в такт. Оранжевые комбинезоны расстегнуты, шарфы размотаны, теплые вязаные шапочки сбились назад. Воздух прогрелся, и, глядя на сестричек, Варя тоже расстегнулась и спрятала в карман шапку. Она хмурилась, не зная, как вести себя с маленькими предательницами.
– Не суди их, – раздался знакомый голос. – Все помогали как могли. Это ведь они указали тебе дорогу в Лес…
Варя обернулась, щурясь от яркого солнца. Возле живой изгороди незаметно и тихо стояла баба Галя. У ног ее, перепачканный кровью из множества ран, лежал поджарый зверь, похожий на большую черную собаку. Варя вскрикнула, бросилась к телу, зарылась пальцами в холодный мех.
– Не плачь по ней, не надо, – участливо проворчала баба Галя, и Варя с удивлением поняла, что капли, падающие на спутанную шерсть, – это ее теплые слезы. – Она сделала что должна и умерла не напрасно. Мы похороним ее в Лесу, и она прорастет прекрасным деревом…
– Нет, – всхлипнула Варя, – только не в Лесу!
Сухая невесомая ладонь погладила ее по волосам:
– Ты еще многого не знаешь… Там теперь все будет по-другому. Здесь теперь все будет иначе, присмотрись!
Двор и в самом деле переменился. Смахнув слезы, Варя глядела во все глаза, не понимая, почему не заметила этого раньше. Ее дом преобразился, стал похож на диковинный аттракцион, созданный воображением ребенка. Весь он состоял из лестниц, соединяющих два мира: веревочные, украшенные яркими флажками ниспадали с верхних этажей, деревянные спускались с этажей пониже, были даже целые пристройки с металлическими ступенями! А еще шесты как у пожарных, горки, порожки, крылечки и даже одна здоровенная дверь, прорубленная прямо в стене! В распахнутых окнах стояли люди, те, кого Варя часто встречала в обычном мире по дороге в школу, магазин или на прогулке. А от ее окошка, радостно голося, сломя голову несся к своим девочкам дядя Андрей.
Как скорый поезд, он промчался мимо Вари, обронив по пути тяжеленную связку всевозможных ключей, ключиков и ключищ. На ходу перемахнув ограду, дядя Андрей сграбастал радостно хохочущих дочек длинными руками, обнял, стиснул, прижал. По изможденному худому лицу тянулись широкие блестящие дорожки. Счастливая троица обнималась, переплетаясь руками, словно ветками. Они неуловимо менялись, сливаясь в единое целое, пока – Варя не поверила своим глазам – не превратились в куст сирени с тремя стволами. Большим и двумя поменьше. Куст облепили почки, в мгновение ока ставшие листьями. Светло-фиолетовые цветы густо покрыли еще недавно голые ветви. Они облетели так же быстро, как появились, оставив после себя дивный, невозможный среди зимы аромат. Листья пожелтели и опали, но вопреки всему куст сирени не казался ни голым, ни одиноким. Тихонько и восторженно охнула мама.
– Видишь, – грустно улыбнулась баба Галя. – Все меняется. Теперь все будет хорошо.
Железная дверь скрипнула, как ворота кладбищенской ограды. Изломанная тень упала на дорожку Двора. Моментально стих птичий щебет, и даже солнце как будто стало светить тусклее.
– Ничего не будет хорошо, – прохрипело окровавленное чудовище, стоящее на крыльце. – Вы! Падаль! Мясо! Забыли, кто я?! Забыли, что я с вами сделаю?!
Подволакивая сломанную ногу, Арина спустилась. На ней буквально не осталось живого места, лишь ошметки плоти, кое-где прикрытые кожей. Помятый клещ кое-как цеплялся за шею, двигая мертвыми челюстями. Тонкое тельце его полопалось, сочась густой сукровицей. Заслоняя Варю, мама бесстрашно загородила твари путь.
– Напомнить вам, черви?! – визгливо крикнула Арина. – Я всех вас изведу! Всех до единого!
Обломки пальцев потянулись к Варе. Подушечки белели пронзившими их костями, содранная кожа висела клочьями. Клещ недовольно ерзал, перебирая лапами. Странно, но Варя совершенно не чувствовала страха.
– Ты слишком шумная для того, кого уже нет, – спокойно сказала баба Галя.
Клещ уставился на нее бессмысленными глазками, крутанул хоботком и вдруг запищал так пронзительно, что Варе захотелось поковыряться в ухе. На раздутом боку появилась новая глубокая рана, следом еще одна. Дернулась сломанная нога, точно кто-то выдрал из нее кусок мяса. Что-то невидимое терзало чудовище, заставляя его верещать от боли и страха.
Постепенно они начали проявляться, как лестницы, как звенящая капель, как весь новый облик Двора. Огромная часть его, его сердце и его кровь – его жильцы. Необычные, странные, порой даже страшноватые, они окружили похитительницу тел плотным кольцом, не давая ступить и шагу. Варя видела их всех и видела гигантскую прозрачную каплю, опускающуюся со второго этажа.
– Я убью вас! – извиваясь от боли, вопила тварь. – Убью! Разорву! Изничтожу!
Капля опустилась Арине на голову, поглотила до самой шеи, начисто заглушая крики. Окровавленные руки ударили дрожащий студень раз, другой, но только сами увязли. Прозрачное тело дернулось, словно змея, глотающая мышь, и тело Арины в нелепой позе повисло в воздухе.
– Варя, – посеревшими губами прошептала мама. – Варя, милая, кажется, нам пора домой.
Чтобы ободрить маму, Варя крепко сдавила ее холодные пальцы. Подошел Егор, улыбаясь льдинками глаз:
– Она их не видит. Каждый видит только своих. Один лишь Ключник видит всех. – Он протянул Варе громоздкую связку ключей: – По-моему, это твое.

* * *

Елку решили поставить в Вариной комнате. Большая, пушистая, она заняла целый угол. Пластиковые лапы немного заслоняли окно, но так было даже интереснее – словно Двор прятался за сказочным еловым лесом. Дома пахло сдобой, корицей и чаем с лимоном. Впервые за долгие годы они встречали Новый год не перед телевизором, а перед самым обычным окном… ну хорошо – перед необычным окном!
Во Дворе тоже нарядили елку, настоящую, живую. Жильцы покинули квартиры, едва не ставшие им могилами, и радостно встречали грядущий год. В раскрытые створки окна доносился праздничный гул и рвался теплый ветер.
На Вариной стороне улицу заметал снег, и редкие опаздывающие прохожие торопились к столу.
По ту сторону окна капало с крыш, и сосульки отражали заходящее солнце.
Под бой курантов наступало Лето.

Игра в куклы

Ярик

Дорогу на дачу папа Гордеевых называл хребтом дракона. Всякий раз, когда их семейный фургончик подпрыгивал на очередном камне, папа поправлял очки и весело восклицал: «О! Новый позвонок вылез!» Но Ярик знал определенно – этот «позвонок» был здесь всегда. По крайней мере, с тех самых пор, как Ярик стал достаточно взрослым, чтобы заиметь собственные воспоминания. Он помнил каждый поворот, каждую развилку, каждую кочку, выдавленную неласковой карельской землей, и яму, прорезанную в здешней грунтовке колесами дачников. Фотографическая память, позволяющая запоминать учебники постранично, составляла в голове Ярика личный дорожный атлас. Только для папы это все равно оставалось чем-то вроде игры. «Оп-па! И еще один позвонок! Дракон-то сегодня ворочался!»
Раз в год-два после долгих споров на повышенных тонах дачный кооператив скидывался деньгами, и грунтовку утюжил трактор, срезал колеи, засыпал лужи загодя привезенным песком или отсевом. Вот только с камнями – здоровенными валунами, которые не просто торчали из дороги, а сами были  дорогой, – ничего не могли поделать ни стальной ковш, ни спрятанные под капотом без малого три сотни лошадей. Иногда Ярику казалось, что камни были здесь всегда. Как огромное озеро, темные воды которого цветом напоминали кока-колу. Как раскидистый дремучий лес, неизменно вызывающий в памяти подзабытое слово заповедный .
Как и то, что таилось там, в тени еловых лап, пряталось в густом кустарнике, неслышно скользило по дну, прорастающему кувшинками и камышом.
Ярик всегда чувствовал его среди листвяного шепота, молчания покрытых мхом камней и комариного звона. Присутствие таинственного, опасного осознавалось нечетко, на периферии сознания. Как осознавалось, к примеру, что в лесу водятся медведи, которых Ярик за свои без малого двенадцать лет не встретил ни одного. Единственное нехитрое правило – его Ярик заучил еще в детсадовском возрасте – позволяло надеяться, что не встретит и впредь. «Если ты не охотник, в лесу шуметь не только можно, но и нужно!» – говорил ему папа. «Зверь услышит и сам уйдет с дороги». И заслышав, как где-то неподалеку, заполошно молотя крыльями, взлетали вспугнутые кем-то птицы, Ярик принимался шуметь: шелестел палой листвой, хрустел валежником, на полную громкость включал музыку на мобильнике. Мог даже сам спеть. Вот только то, что хоронилось в узловатых корнях, каменных норах и буреломе, не боялось шума и само решало, когда показываться на глаза глупым двуногим, не осознающим, что они забрели в чужие владения.
Папа сосредоточенно крутил руль, не забывая отпускать дежурные шутки. На пассажирском кресле рядом с ним натянуто улыбалась мама. Изредка она оборачивалась, бросая через плечо рассеянный взгляд, но смотрела не на сына, вжимающегося в дверь, желая просочиться на улицу. На противоположном конце трехместного сиденья перехваченная ремнем безопасности расположилась тряпичная кукла: круглая плоская голова размером с половину туловища, рыжая пакля волос, деревянные пуговицы вместо глаз, прочерченная грубыми стежками улыбка и тонкие, макароноподобные конечности из веревки.
Вчера мама с папой принесли ее из леса вместе с полными корзинами грибов. «Прелесть какая! Леночка будет в восторге!» – ворковала мама, будто позабыв, что Леночке уже давно не четыре, а все четырнадцать.
Ярик стискивал зубы и кулаки, чтобы не закричать или, того хуже, не расплакаться. Фургончик подпрыгивал на «драконьих позвонках» так, что пассажиров подкидывало довольно ощутимо. Только кукла сидела недвижимо, тяжелая, точно громадный валун. И взгляд, которым она сверлила Ярика, был такой же – тяжелый. Каменный.
Гордеевы возвращались в Петрозаводск и везли это  с собой.

* * *

Домой на пятый этаж Ярик не просто поднялся – взлетел! Схватил первые попавшиеся сумки и побежал, перепрыгивая через две ступеньки, только бы родители не заставили нести куклу. Уже на третьем этаже, пыхтя и отдуваясь, Ярик начал злиться на свой иррациональный страх – ну подумаешь, тоже мне: старая девчачья игрушка! – но стоило вспомнить деревянные пуговицы, пришитые к тряпичному лицу суровыми нитками, как даже белым днем по спине скатывалась тающая ледышка.
Родители неторопливо разгружали фургончик, и папа навьючивал на себя рюкзаки, пакеты и ведра, «чтобы два раза не ходить». Спуститься и помочь даже мысли не возникло. Ярик точно знал: будь там хоть холодильник, хоть здоровенный шкаф, хоть триста корзин с грибами – папа понесет все сам. Все, кроме куклы. Родители всучат ее Ярику и будут улыбаться бездушными резиновыми улыбками, невпопад бормоча, как обрадуется Леночка.
Кстати, о Леночке… Ярик локтем надавил на дверную ручку – так и есть: сестра, раззява, снова забыла закрыть замок! Поднимись первым кто-нибудь из родителей – не миновать Ленке серьезного разговора. Оттого что сестра избежит взбучки, Ярик даже испытал сожаление. Впрочем, облегчение, которое нахлынуло на него в родных стенах, оказалось куда сильнее. Может, родители забудут куклу в машине? В самом деле, не потащат же они ее домой! Но вспоминая взгляд, который мама всю дорогу не сводила с находки, понимал: потащат.
Наступая носком одной ноги на пятку другой, Ярик стянул кроссовки. Из пакетов шел густой грибной дух, аромат сырости и земли. Протяжно вздохнув, Ярик поудобнее устроил тонкие режущие ручки пакетов в ладонях. Коридор изгибался буквой Г, поворачивая на кухню. Ярик шагнул за угол и…
…Нос к носу столкнулся с призраком. Бледное лицо вытянулось, в глубине запавших глаз молнией сверкнул ужас. Взметнулись скрюченные пальцы с черными ногтями. Ярик выронил пакеты, и они с призраком испуганно заорали друг на друга.
– Придурок! – крикнул «призрак», хватаясь за сердце и сползая по стенке на пол. – Разве можно так пугать?!
– Двери закрывать научись! – скрывая дрожь в голосе, рявкнул в ответ Ярик.
Только сейчас он расслышал летящие из кухни меланхоличные завывания Тило Вольффа. Ленка вновь гоняла по кругу свою любимую «Лакримозу». Старшая сестра продолжала распекать Ярика, но тот уже протопал в кухню и по-хозяйски захлопнул крышку ноутбука.
– Совсем оборзел?! – взвилась Ленка.
– Мама с папой сейчас будут, – буркнул Ярик. – Лучше порядок наведи.
Ленка охнула и заметалась подбитой птицей: в одном крыле телефон, вторым собирает с пола разбросанные вещи. Злорадно хмыкнув, Ярик пристроил пакеты на столе возле раковины. Из гостиной долетал топот и пулеметное «блин-блин-блин!». Ленка торопливо подчищала следы своего двухдневного одиночества. По какой-то причине родители вернулись часов на шесть раньше, чем должны были. Точнее, Ярик знал, по какой причине, но думать о ней не хотел. Механически наполнил водой чайник, зажег плиту, достал и нарезал колбасу. И только после этого, чувствуя себя дряхлым, разбитым стариком, устало опустился на стул. Пережитый в машине ужас подмял, навалился так, что коленки подогнулись.
На самом деле Ярику до чертиков хотелось обнять сестру. Выпалить все, поведать страхи и тревоги и чтобы Ленка, вредная Ленка, обняла его в ответ. Как раньше, когда трехлетний Ярик пугался зимнего ветра, воющего в вентиляции. Или в пять лет, когда боялся оставаться дома один. И даже в семь, когда робел дать сдачи драчуну-однокласснику. Не мама, не папа – именно Ленка находила нужные слова, излечивающие детские страхи.
«Из трубы? Воет? Вот класс! Пошли тоже повоем!»
И они шли на кухню и дуэтом выли в решетку вентиляции. А мама, смеясь, спрашивала, что за концерт они устроили, и Ленка отвечала, что Ярик теперь маленький волчок! И Ярик радостно повторял: «Маенький вайтек! Маенький вайтек! Ау-у-у-у-у-у-у-у!»
«Страшно?! Серьезно, дома одному страшно?! Эх, вот бы мне одной дома побыть! Вечно то с родителями, то с тобой!»
И Ленка дружески подталкивала брата ладонью в плечо и тащила его на «экскурсию по дому», каждый раз открывая в их четырехкомнатной квартире новые «достопримечательности». Знал ли Ярик до нее, что в шкафу можно спать? Знал, наверное, но именно Ленка научила его стягивать с полки старое одеяло и делать из него уютное гнездо. Это она научила его играть в «пол – это лава», по секрету поведала страшную тайну, как достать до верхнего ящика, где хранится стратегический запас конфет, и научила избавляться от улик-фантиков. Тайну эту Ярик самым позорным образом слил уже через неделю, и конфетный банк перебрался в другое место, но так было даже интереснее. Оставаясь дома один, Ярик сам искал сладкие сокровища, не забывая про то, что пол, конечно же, лава.
«Кто-о-о-о?! Вот этот шкет?! Ну и что, что он выше тебя? Мы Гордеевы, Ярик! А значит, гордые. И никому не позволим себя обижать!»
И Ярик шел, сжимая кулаки и хмуря брови, глядя на высокого задиру снизу вверх. А потом с опухшей скулой сидел в кабинете директора, словно сквозь вату слушая ее глубокий грудной голос: «Любой конфликт можно решить словами, Ярослав! Словами, а не кулаками!» И потирал саднящие костяшки, украдкой поглядывая на противника, который закинув голову прижимал к расквашенному носу ватные тампоны. И бурчал так, чтобы слышали только папа и мама, прячущие улыбки за нарочито серьезными лицами: «В следующий раз я ему еще не так наподдам!».
А теперь на двери Ленкиной комнаты висит распечатанный треугольник со значком радиоактивной опасности и надписью на английском: DON’T ENTER! PRIVATE PROPERTY. Английский Ярик начал учить только во втором классе, но ему казалось, что суть этой надписи он стал понимать гораздо раньше. «НЕ ВХОДИТЬ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ». Звучит так, будто в комнате тебя поджидает свора доберманов и с десяток охранников в темных очках. Только на деле все еще хуже. Для Ярика эта надпись уже давно означала «СО СВОИМИ ПРОБЛЕМАМИ РАЗБИРАЙСЯ САМ. И НЕ ТРОГАЙ МОИ ВЕЩИ!».
Хлопнула дверь. В прихожей затопотали, зашумели родители. В кухню, пыхтя, ввалился папа, нагруженный так, что и у Халка бы ноги подкосились. Краснолицый, взмокший, в запотевших очках, он принялся сбрасывать с себя рюкзаки, корзины и сумки, а вошедшая следом мама начала ловко раскидывать вещи по шкафам. Вроде все как обычно, да только Ярик видел: не все.
Механические движения родителей навевали мысли о муравьях или пчелах. Они не разговаривали, не переругивались шутливо. Папа не пытался на ходу состряпать себе бутерброд, а мама не проверяла кастрюли, интересуясь, чем питалась дочь в их отсутствие. И кукла. Чертова кукла с по-кукольному бесстрастным лицом уже сидела на стуле, невинно откинувшись на спинку. Дома, среди знакомых стен и родных запахов, исходящая от нее жуть слегка ослабла, будто скользкие черные щупальца втянулись, затаившись и изучая новый ареал.
«Ты меня не обманешь, – подумал Ярик, наблюдая за куклой краем глаза. – Я за тобой слежу!»
Стирая остатки готического макияжа, в кухню, ставшую вдруг маленькой и тесной, втиснулась Лена. Поздоровалась. Обреченно закатив глаза, стоически пережила рассеянный мамин поцелуй и папины объятия. Несмотря на духоту, Ярик покрылся холодным потом. Вот сейчас. Сейчас все случится. Родители сунут Ленке неожиданный презент, и сестра закричит, заверещит так, что полопаются лампочки. Она же девочка, она даже пауков боится до обморока. А эта кукла… она омерзительнее, чем сто тысяч пауков. Кошмарнее, чем самая скользкая ядовитая гадина. И родители наконец-то осознают, что  они притащили домой из леса, и избавятся от этой дряни.
В унисон его мыслям мама вскинулась, выскользнула из транса:
– Леночка! Смотри, какое чудо мы нашли!
Кукла перекочевала в мамины руки, чуть темные от грибов и земли. Руки-веревки взметнулись и опали. Ноги-веревки с нелепыми лапотками дернулись и замерли. Широкое лицо, выпучив пуговицы глаз, уставилось на Лену. Вот сейчас… сейчас… Ярик даже зажмурился на мгновение.
– Ага, – Лена флегматично пожала плечами, – прикольно.
И все?! Ярик недоверчиво приоткрыл один глаз. И это вся реакция?! Где крики?! Где вопли?! Где обмороки?! Он внимательно посмотрел на куклу. Нет, молчаливая угроза никуда не делась. Просачивалась сквозь стежки фальшивой улыбки. Так почему же Ленка…
– А я сразу сказал, что она тебе понравится! – папа многозначительно поднял палец вверх.
– Держи, – мама протянула находку дочери.
– Ма-а-а-а-а-а-а-а-ам… – Ленка тянула это «мам» так долго и так сильно закатила глаза, что даже самым недогадливым людям должно было стать понятно, насколько нелепо такое предложение.
Но мама не поняла:
– Посадишь к своим Барби. Они наверняка подружатся!
– Ма, мне четырнадцать, – медленно, как если бы это она была взрослой, объясняющей несмышленому ребенку очевидные вещи, сказала Лена. – Я всех своих Барби два года назад раздала. Куклы – это для малышей.
– Бери-бери, – присоединился папа. – Отличная вещь. Раритет! Это же… как его… винтаж, о!
– Ага, щас! – Лена поморщилась. – Мне теперь всю фигню, что вы на помойке найдете, в свою комнату тащить?!
В любое другое время такая дерзость тянула минимум на замечание. Но сейчас мама с папой, похоже, растерялись. Переглядываясь между собой и взглянув на куклу, они напоминали заговорщиков, чей замысел пошел не по плану.
– И вообще она какая-то криповатая. – Лена ткнула куклу пальцем в мягкий живот. – У меня от нее мурашки.
Ярик оживился было, но по лицу сестры быстро понял, что ее слова всего лишь отговорка. У Лены, с ее увлечением готикой, на каждом втором постере или скелет, или вампир. Что ей какая-то кукла! И все же, все же – как она может не чувствовать черную злобу, которой пышет тряпичное лицо?!
Мама всплеснула руками:
– Ой, все, меня это утомило! Кукла ваша, разбирайтесь сами, кому она достанется.
– Чур не мне! – выкрикнув, Лена аж подпрыгнула на месте.
– Чур не… блин… – от досады Ярик прикусил губу.
Окинув оцепеневшего брата взглядом победительницы, Лена показала ему язык и, помахивая рукой, удалилась в свою комнату. Оказавшись под перекрестьем родительских глаз, Ярик неслышно чертыхнулся. Словно неразорвавшуюся мину, он двумя руками взял куклу, удивляясь ее невесомости. Родители, обнявшись, с приклеенными улыбками смотрели ему в спину, пока Ярик, точно приговоренный к смертной казни, тащился по коридору. Он уже решил: как только мама с папой уйдут на работу, кукла отправится в контейнер на помойку.
Осталось только дождаться завтрашнего утра.

* * *

Спалось тревожно. Ночью кукла, брошенная на книжную полку, приподнималась, садилась, свесив веревочные ноги, и буравила мокрого от пота Ярика глазами-пуговицами. Ярик не рассчитал, оставив ее ровно в том месте, откуда до его второго яруса можно провести четкую прямую. Ворочаясь, он подставлял изучающему взгляду куклы то соломенный затылок, то влажное, распаренное лицо. Глаза его беспокойно сновали под неплотно прикрытыми веками, и чудилось, что книжная темнота за спиной куклы проваливается, прорастает обросшими седым мхом потемневшими бревнами.
Придавленные ими, исчезали зачитанные до дыр «Три мушкетера» и сборник русских народных сказок, который Ярик в неожиданном приступе ностальгии так и не решился сдать в макулатуру. Жадная тьма слизывала наконец-то побежденного «Хоббита» и все семь книг «Гарри Поттера». Будто в торфяном болоте тонул не внявший предупреждению «Шерлок Холмс», а уэллсовский «Человек-невидимка» попросту исчез. Исчезли разбросанные по полке солдатики «Технолога» – раритетные, папина коллекция. Исчезли шариковые ручки без пасты, незаконченные, покрытые пылью рисунки, скрепки, вскрытая пачка жвачки и так до конца и не собранная модель «Лезвия бритвы», знаменитой фигурки Дина Джарина (канон!). Осталась только кукла да странное место за ее тряпичной спиной.
Отяжелевший от времени сруб обзаводился низким закопченным потолком, скрипучим полом с рассохшимися досками. Свет, мягкий, масляный, скользил по бревнам, оранжевел под потолком, причудливыми тенями опадал на пол, как если бы неуверенная рука водила источником света, что-то выискивая. Где-то там, далеко, угадывался угол с иконами и дрожащим под ними свечным огоньком. Подпирал стену массивный ларь, настолько основательный, что казалось, саму избу построили вокруг него. Вдоль бледного печного бока тянулась лавка из грубой толстой доски. С высоких полатей свисали звериные шкуры. И некто маленький, приземистый как гном поднимал лучину повыше, выискивая… что-то? кого-то? Быть может, Ярика?
Мальчик вновь беспокойно переворачивался на левый бок, подставляя острому взгляду взмокший затылок. А уже через минуту перекатывался на правый, морщась от ощущения на лице липкой паутины. Далеко за полночь Ярик, устав крутиться, наконец застыл на спине. И в ухо ему влился тягучий, протяжный, искаженный расстоянием или временем голос:
– Где-е-е-е ты-ы-ы-ы? Где-е-е-е?
Страшно почти не было. Ярик спал и, к собственному удивлению, понимал, что спит, а значит, все это не реально. Бояться нечего. Вот только…
Если бы кто-нибудь в этот момент заглянул к нему в комнату, то увидел бы на его изможденном лице пляшущие отблески лучины.

Кукла

Людям не дано помнить момент своего рождения. Их вырывают из теплой утробы матери в незнакомый мир, болезненно яркий, чертовски холодный. Люди приходят в него испуганными, кричащими и жалкими. Но кукла помнила все с того самого момента, как ее Создательница пришила ей первый глаз. На умело орудующих иголкой маленьких детских руках с не очень чистыми ногтями, местами обгрызенными чуть не до мяса, хватало грубых мозолей, свежих и заживших царапин и брошенной природой щедрой россыпи веснушек. Это были руки ее матери. Кукле они казались самыми прекрасными, самыми нежными и заботливыми в мире.
Пока еще кукла не могла говорить, слышать и двигаться. Она даже думать не умела, покуда Создательница не приладила ей волосы, не сметала два круглых лоскута в плоский блин заготовки и не набила его шерстью и соломой. До тех пор кукла жила чувствами, ощущениями. Она пила их, купалась в них, как новорожденный котенок под шершавым языком кошки-матери. Незамутненное детское волшебство пронизывало каждый ее волосок, каждый стежок. Впитывалось порами тканей.
И кукла оживала.

Ярик

Понедельник обижен незаслуженно. В самом деле, разве это справедливо – ненавидеть день только потому, что с него начинается неделя? Разве кто-нибудь ненавидит первое января? С него, между прочим, не какая-то там неделя – с него год начинается! Но нет же, все шишки достались несчастному понедельнику. А ведь если вдуматься, может ли быть день лучше, чем понедельник, в который тебе не нужно идти в школу!
Ярик особенно любил понедельники во время каникул. Пока папа, недовольно бурча и шлепая по полу босыми ногами, шел умываться, а мама, как-то не по-женски громогласно зевая, отправлялась варить кофе, можно было замотаться в одеяло как в кокон и спрятать нос в подушку. Хочешь – валяйся как ленивый тюлень, укутавшись в проникающие сквозь дрему доносящиеся с кухни родные теплые звуки дома. Звон ложки о керамическую стенку чашки, бубнеж телевизора, негромкие, все еще заспанные голоса родителей. Хочешь – досматривай утренний сон, в котором лето длится вечно и в школу не нужно совсем. А хочешь – набрасывай одеяло на плечи как разбойничий плащ и отправляйся на кухню грабить холодильник. А если повезет, то можно утащить папин бутерброд с сыром. Папа, конечно, поворчит, но сделает себе еще один. И запасной для Ярика. И чаю нальет, с лимоном. А мама взъерошит волосы и чмокнет в макушку. И тоже сделает бутерброд.
Именно так все и было в любое другое утро. Но этот каникулярный понедельник – последний перед началом учебного года – оказался безнадежно испорчен куклой. Поваляться в кровати не вышло. Всю ночь Ярик плохо спал и взмок как мышь. Влажная простыня липла к телу, в приоткрытое окно влетал сквозняк. Ярика знобило. Болела голова, веки терлись о глаза с шуршанием наждачной бумаги. К тому же сил нет хотелось в туалет.
Кряхтя как столетний дед, Ярик сполз с лестницы и нашарил тапочки. Зябко кутаясь во влажную простыню, прошаркал в туалет. И только выйдя под шум сливного бачка, вдруг понял, что в квартире непривычно тихо. Он заглянул на кухню. Стол пустой – ни масленки, ни пакета с молоком, ни вскрытой пачки паштета. Ярик осторожно коснулся ладонью пузатого бока чайника. Так и есть – даже не теплый! В приступе какого-то следовательского азарта он бросился в ванную. Родительские зубные щетки были сухими. И этот простой, но безумно странный факт мгновенно выдул из головы остатки сна. Можно предположить, что родители ушли на работу. Что тихо оделись и обулись в полном молчании. Даже что не стали завтракать. Мало ли, проспали – бывает. Но чтобы родители не почистили зубы и не умылись?! Да быть такого не может!
Задумчиво скомкав простыню, Ярик закинул ее в стиральную машину, машинально отметив, что грязные дачные вещи так и лежат там нестиранными со вчерашнего дня. И это тоже совершено не в маминых правилах. Умываясь, Ярик так усердно чистил зубы, точно делал это за троих, принося извинения какому-то божеству утреннего моциона. Мойдодыру, например. Он плескал в лицо очень холодной водой, хотя давным-давно проснулся, до красноты растер щеки полотенцем, пока наконец не понял, что просто не хочет возвращаться в комнату.
Дверь открылась, и на пороге, зевая и вытирая мизинцами уголки глаз, появилась Ленка. Ярик поймал себя на мысли, что пусть на секунду, но дыхание его сбилось, а затылок похолодел. Чертова кукла украла у него радость утреннего пробуждения, подбросив взамен тревогу и страх.
– Штаны потерял, – вместо «доброго утра» буркнула Ленка.
В другое время Ярик бы непременно ответил чем-нибудь едким, даже обидным, но сейчас все его мысли занимала кукла. Жуткая дрянь, от которой необходимо избавиться. Освобождая место у раковины, он лишь рассеянно пробормотал:
– Ты один не умывался и грязнулею остался…
Как бы его ни жгло желание выбросить куклу немедленно, первым делом Ярик все же вернулся на кухню. Поставил чайник. Разбил в сковородку четыре яйца. Пока они скворчали, обстоятельно напластал целую тарелку бутербродов с сыром и колбасой. Так что, когда из ванной выбралась посвежевшая умывшаяся Ленка, на столе ее ждал полноценный завтрак, а тостер как раз чихнул, выплевывая две подрумяненные гренки. Убрав со лба прилипшую мокрую прядь, сестра недоверчиво посмотрела на Ярика:
– Денег не дам. У самой нету. Родаки как партизаны ушли, даже записки не оставили. Наверное, сами в магазин зайдут.
Ярик неопределенно покачал головой. Что там Ленка бормочет, он едва слышал. Все его мысли занимала кукла. Как ни оттягивай, а придется действовать решительно. Сидя в светлой уютной кухне, благоухающей ароматами свежеподжаренного хлеба и взрезанной лимонной корки, Ярик ощущал себя парашютистом перед прыжком, самураем перед сэппуку или, на худой конец, дрессировщиком в клетке со львом-людоедом. Старшая сестра поглядывала на него озадаченно, но с расспросами не лезла – уплетала яичницу. Покончив со своей порцией, с молчаливого согласия брата подтянула и его тарелку.
Разрываясь на части между желанием рассказать почти что взрослой Ленке все про куклу, про давящий ужас, про кошмарные выматывающие сны и про мальчишескую гордость («Мы Гордеевы, Ярик! А значит, гордые»), Ярик тем не менее был благодарен сестре за молчание. За ту нормальность , которую ее сонное лицо привносило в этот дурдом.
Опасаясь, что решимость вот-вот развеется, Ярик подскочил как ужаленный и только что не бегом бросился в комнату. На краю стола остался едва надкусанный бутерброд, похожий на чей-то язык. Лена неодобрительно хмыкнула.
– Ничего, все нормально, слуги уберут… – завела она привычную шарманку, но осеклась. Что-то младший сегодня сам не свой. Не огрызается. Смотрит как-то затравленно, точно напуганный щенок. Завтрак вон приготовил. Может, обидел кто? Да нет же – когда бы? Два дня с родаками на даче. Это он оттуда такой приехал. Лена пожала плечами и потянулась за недоеденным бутербродом.
А Ярик тем временем из парашютиста-самурая-дрессировщика переквалифицировался в ученого-биолога, работающего с опаснейшим вирусом. По пути прихватив из ванной Ленкин пинцет (ох, видела бы сестра – убила бы!), он аккуратно ущипнул куклу за ногу. Непростое действие, когда на руках у тебя толстые зимние перчатки. После сегодняшних муторных снов Ярику отчаянно не хотелось прикасаться к кукле.
Кукла повисла вниз головой, жидкие волосы задергались точно черви. Со всей осторожностью Ярик опустил ее в загодя приготовленный пакет. Тряпичное тельце шлепнулось тяжело, с громким шорохом. Показалось или в самом деле по стенкам пакета прошла неявная дрожь, сродни той, что исходит от пойманной задыхающейся рыбины? Не вдаваясь в ощущения, Ярик завязал узлом полиэтиленовые ручки и вздохнул с облегчением. Что ж, все прошло не так плохо.
Держа пакет в вытянутой руке, Ярик торопливо обулся и, не предупредив сестру, ринулся прочь из дома. Перепрыгивая через три ступеньки, в пару секунд оказался на улице, а еще через мгновение – возле мусорных контейнеров. Там замер, не в силах разжать руку и бросить пакет с пугающей ношей в кучу из куриных костей, картофельных очистков, пустых пакетов из-под молока и разбитых банок. Почему-то именно сейчас это показалось ему неправильным. Коря себя за малодушие, он тем не менее поставил пакет у бетонного отбойника. Если кто-то и бросит куклу в мусор – пусть это будет дворник.
Раскачиваясь с пятки на носок, пряча сцепленные в замок руки за спиной, Ярик немного постоял. Из ученого-биолога он превратился в мафиози, который только что зашвырнул в воду пистолет (конечно, не забыв стереть отпечатки пальцев) и теперь наблюдает за расходящимися по воде кругами. Возвращаясь домой, он поминутно оглядывался, проверяя, на месте ли пакет. А тот и не думал исчезать – глядел в ссутуленную мальчишескую спину мятым логотипом магазина. И все же, поднимаясь на свой этаж, Ярик не мог отделаться от мысли, что
кукла 
стоит ему закрыть входную дверь, скинуть обувь – и в комнате, на книжной полке
с тобой 
будет сидеть грубо сшитое подобие человека с полными ненависти глазами-пуговицами.
навсегда 
Однако ни на книжной полке, ни в шкафу, ни под столом никого не было. Пустовали также ванная, туалет, кухня, гостиная, спальня родителей и даже комната Ленки, куда он на свой страх и риск просунул голову, чем вызвал возмущенные крики сестры. Кукла не вернулась. От облегчения у Ярика подкосились ноги, и он едва не сполз по стене. Выглянувшая в коридор Ленка хотела было продолжить изливать праведный гнев, но внезапно смягчилась:
– Я тебе пару бутеров оставила, иди поешь нормально. Тебя от голода шатает уже.
Ярик счастливо хмыкнул. В желудке ощутимо заурчало. Он и в самом деле проголодался.

Лена

Из всех времен года Настоящий Гот более всего предпочитает осень. Зима тоже ничего, но слишком уж холодно. Пока до школы добежишь, нос отморозить можно. То ли дело наполненный тленом и увяданием краткий период с сентября по ноябрь, когда можно неторопливо гулять по паркам среди облетающих листьев, оградившись от мира незримой стеной любимой музыки. Осенью Ленка могла гулять вот так часами. Без преувеличения – часами.
Их дом на улице Пушкина – самый приметный, с башенкой-ротондой на торце – через дорогу граничил с Онежской набережной, вдоль которой тянулся красивый тенистый парк, чуть диковатый, но в последние годы изрядно облагороженный. Лена обходила его по огромному «кругу почета», как она сама называла: у гостиницы «Карелия» поднималась наверх и ныряла в зеленую зону Лососинской ямки, стараясь держаться подальше от спортивных и детских площадок. Короткий переход по улице Правды выводил ее к кладбищу у Крестовоздвиженской церкви. К церкви Ленка была равнодушна, а вот кладбище! О-о-о! Старинное, неухоженное, с кривыми деревьями и кособокими крестами – незамутненный готский восторг!
Побродив среди могил под исполненные неизбывной тоски песни «Лакримозы», Лена возвращалась к Лососинке, ныряла под мост и неторопливо брела вдоль речки, игнорируя многочисленных бегунов, собачников и мамочек с колясками. Ей нравилось представлять, что вокруг нее снуют бестелесные духи из иных времен, отпечатки некогда живших тут людей. В потоке призраков Лена добиралась до Вечного огня, откуда почти без перехода попадала в маленький, но уютный Губернаторский парк. Осенью деревья щедро посыпали его брусчатку листвой, а Гаврила Романович Державин, похожий на французского вампира-аристократа, смотрел с памятника по-особому хмуро.
Короткий рывок через улицу, дворами, мимо стадиона ПетрГУ, на ходу любуясь замысловатыми масштабными граффити, украшающими гаражи, через Студенческий бульвар – и прямиком в парк Пятидесятилетия пионерской организации. Кто такие пионеры, Лена помнила смутно: вроде такие ребята в красных галстуках, с девизом «один за всех». Или это мушкетеры? Как бы то ни было, от этого парка можно было быстро спуститься к Неглинскому кладбищу, а там вновь на Набережную. И уже оттуда, если оставались силы, Лена топала вдоль озера по улице Варкауса. Если же сил не оставалось или она забывала купить по пути пирожок, можно было двинуться в сторону дома.
Сегодня Лена про еду не забыла. Однако стоя возле уличной кассы «Макдоналдса», вдруг обнаружила, что мелочи в кармане не хватит даже на самый дешевый бургер. Сытный завтрак, приготовленный неожиданно покладистым братом, организм давно сжег и теперь настойчиво требовал дозаправки. Лена недовольно поджала губы и отошла, пропуская очередь. Еще раз вспомнила, что родители не оставили ей денег и списка покупок. Это было так на них не похоже, что смутное чувство тревоги поселилось в Лениной голове, где-то чуть выше виска. Пока еще маленькое, хилое, оно настойчиво толкалось и обещало вымахать до размеров дракона, дайте только повод!
Это казалось тем удивительнее, что мир вокруг оставался светлым и радостным. Стояла необычайно теплая и сухая для начала сентября погода. Янтарным отблеском разливалось по рыжеющей листве солнце: тронь ветку – и просыплется капелью. Люди ходили улыбчивые, рассеянно-нездешние, словно недопонимая, куда подевалось лето. Ведь было же, только что было! Даже машины, блестя телами, проносились мимо с каким-то шмелиным звуком. Не то чтобы такие вещи Настоящему Готу по душе… но кто станет протестовать, когда встречный ветер, как в аэротрубе набирающий скорость на улице Пушкина, ласкает лицо, красиво отбрасывает волосы назад и треплет оборки черной юбки! Могильная сырость и тлен хороши для чатов и соцсетей, когда компанию тебе составляют кружка с чаем и мамины оладьи.
Возвращалась Лена в смятенном состоянии. Подпорченная размышлениями о странностях с родителями прогулка не принесла должного удовольствия. На протяжении нескольких километров, отделяющих ее от дома, у Лены было время подумать, и она использовала его на все сто. С каждым новым шагом червь сомнений становился толще и длиннее, обрастал костяными пластинами и шипастыми наростами. Вспомнились и механические движения папы, и непонятная настойчивость, с которой ей всучили эту дурацкую куклу. Задумавшись на повороте во двор своего дома, Лена едва не столкнулась со стайкой подростков примерно ее возраста.
Девчонки, мгновенно оценив Ленин макияж, куртку-косуху с многочисленными молниями и тяжелые ботинки, заулыбались и, наклоняясь друг к дружке, что-то забормотали, красноречиво стреляя глазами. В другое время Лена бы просто прошла мимо, но, как назло, именно в этот момент образовалась звенящая пауза между песнями, в которую и ворвался тонкий девичий голосок:
– Из две тысячи седьмого звонили, черную помаду обратно просили!
И даже так Лена все еще могла сделать вид, что не расслышала из-за наушников. В другое время. Не сегодня. Неявная пока тревога трансформировалась во вспышку гнева, и Лена, спрятав наушники-капельки в карман, круто развернулась на каблуках:
– Повтори.
– А?
Кучерявая блондинка с розовой челкой обернулась, удивленно вскинув брови. Высокие сапожки, юбка вразлет, приталенный жакет – городская Мальвина. Лена рассердилась. Ведь поняла, что к ней обращаются, а все равно дурочку включила!
– Бэ-э! Глухих везут, поедешь?
Мальвина часто захлопала ресницами, пухлые губки приоткрылись. Кукла магазинная! С силой впечатывая ботинки в асфальт, Лена надвинулась, не без удовольствия отметив, как девочка отшатнулась, завертела кучерявой головой в поисках помощи подружек. Те, однако, не торопились вставать на пути у агрессивной готки и отводили не по возрасту густо накрашенные глаза. Пара сопровождающих их мальчишек стояла поодаль, следя за сценкой с затаенным любопытством.
– Что, прикол слишком сложный? Или, когда не в рифму, у тебя оперативной памяти не хватает? О-о-о, прости! Откуда тебе знать, что такое оперативная память! – Склонив голову набок, Лена состроила нарочито сочувственное лицо.
– Я… ты… – Мальвина попыталась собраться, чтобы дать отпор, но не успела сообразить, что лучше: то ли защищаться, то ли атаковать соперницу.
Лена же, поймав нехороший кураж, шпарила как из пулемета – зло, едко, издевательски. И откуда только взялось!
– …Он, она, они! – встав почти вплотную, выпалила Лена в побледневшее лицо Мальвины. – Личные местоимения, начальная школа, третий класс. Недавно проходили? Это многое объясняет!
Неизвестно, чем бы закончилась эта односторонняя перепалка, но тут фарфоровое личико Мальвины исказилось – вот-вот зальется слезами. Лена никогда не дралась, попросту не умела, но с детства не привыкла спускать обиду. Даже если обидчиц больше. Даже если с ними рослые и широкоплечие парни, способные одной левой отправить в глубокий нокаут. Гордеевская фамилия пылала яростно, звала в неравный бой. Но сегодня было что-то еще. Несвойственная жестокость. Желание унизить глупую куклу, втоптать в грязь, идущее откуда-то извне, диктуемое чужой злой волей. И Лена, поймав это внезапное ощущение, испугалась. Испугалась по-настоящему. Настолько, что застыла с ядовитой репликой на губах, с поднятым в назидательно-учительском жесте указательным пальцем.
Девчонки поняли это по-своему. Наконец-то вышли вперед, суетливо оттерли готовую расплакаться Мальвину в сторонку и увели ее прочь, поглаживая по спине и кидая на окаменевшую Лену неодобрительные взгляды. Вскоре вся компания скрылась за углом.
Распираемая изнутри бушующей злобой, Лена казалась самой себе старым закипающим чайником со свистком. Вот он дребезжит крышечкой, сердито булькает – но недалек тот миг, когда пар рванет в носик и вылетит наружу с мерзким противным свистом. Лена прилагала все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы чужеродная злоба не вырвалась наружу пронзительным визгом, от которого лопаются барабанные перепонки, а стекла покрываются трещинами. И когда казалось, что держаться дальше невозможно, негромкий и чуть виноватый голос сказал:
– Ты не обращай на них внимания, они не со зла.
Словно кто-то услышал бульканье воды и, не дожидаясь свиста, погасил газовую конфорку. Напряженные мышцы спины расслабились. Сведенная судорогой рука обмякла, упала вдоль тела. Искаженное сдерживаемым криком лицо от челюсти до скулы задергалось в нервном тике. Голова, корпус, ноги – тело поэтапно повернулось направо. Лена не могла отделаться от мысли, что движется как нежить из старых фильмов ужасов. Кости суставов по-стариковски щелкали, и когда Лена завершила этот бесконечный поворот, лицо ее залилось краской.
«Божечки, он что, все это время был здесь?! – Внутри ее головы эта фраза заканчивалась пучеглазым смайликом. – Ох, только бы он не слышал… – Но суетливая мысль оборвалась под натиском сонма других. – Не слышал, как хрустят твои кости? Это тебя волнует? А то, что он от и до слышал – и наблюдал! – всю эту гнусную, отвратительную сцену, тебя не волнует?! Вот блин! Блин, блин, блин!»
Но парень, смутно знакомый высокий симпатяга, на год или два старше, ее реакции будто и не заметил. Казалось, сам он был смущен куда больше. В черном худи с принтом мультсериала «Рик и Морти», зауженных голубых джинсах и кедах со звездой, волосы забраны в пучок на макушке, парень совершенно не показушным жестом крутил пальцами небольшое серебряное колечко в ухе и смотрел на Лену с явным замешательством.
– Они не злые, правда. Просто немного… – он взмахнул рукой, стараясь подобрать наименее обидный эпитет.
Остатки чуждой злобы выходили медленно, как воздух из проколотой шины, и Лена с готовностью пришла парню на помощь:
– …Тупенькие?
Она бы ничуть не удивилась, скажи он в ответ: «Да сама ты тупенькая!» И чего вызверилась, дура? Да, заносчивые курицы, да, лезут со своим мнением куда не просят. Но нельзя же так… Однако затихающая злоба шипела, издыхая: «Мош-ш-ш-шно-о-о-о-о-о! Нуш-ш-ш-ш-шно-о-о-о-о-о!»
– Можно и так, наверное, – в унисон ее мыслям поморщился парень. – За что боролись, на то и напоролись. Но правда, не злись на них. По отдельности они отличные девчонки, совсем не глупые. А как вместе соберутся – туши свет, бросай гранату. – Он обезоруживающе улыбнулся, и Лене до безумия захотелось улыбнуться в ответ. И продолжить разговор на скамейке в сквере у библиотеки. И обменяться телефонами, и профилями в «Телеге».
Но проклятая злоба испарялась недостаточно быстро. Вместо улыбки Лена неумело сплюнула под ноги, резко вскинула кулак с торчащим средним пальцем и, круто развернувшись на каблуках, скрылась во дворе.
У родного подъезда она обессиленно присела на ступеньки и спрятала в ладонях горящее лицо. Слезы наворачивались на глаза – незваные, беспричинные. Только большие деревья, не один десяток лет дарующие старому двору раскидистую тень, шелестели кронами, успокаивая: «Все будет хорошо. Не печалься, человечек».
– Да что с тобой такое, а? – прошептала Лена.
В отдалении, среди деревьев, сосед, длинноволосый старик, имени которого Лена не знала, выгуливал престарелого бассет-хаунда. Едва Лена взглянула на соседа, тот демонстративно отвернулся, но, кажется, украдкой продолжал на нее поглядывать.
Запрокинув голову, аккуратно, чтобы не размазать траурный макияж, Лена вытерла уголки глаз. А когда вновь опустила – на крыльце рядом с ней сидела кукла. Та самая, которую родители приволокли с какой-то помойки. Лена шмыгнула носом:
– А ты здесь откуда?
Истертые деревянные глаза-пуговицы смотрели безучастно. Вышитый нитками рот не собирался отвечать.
– Многовато кукол на сегодня, – проворчала Лена. – Но ты хотя бы не выглядишь тупенькой. – Она подхватила легкое тельце, прижала к груди и шагнула в полумрак подъезда.

Ярик

– Это нечестно! – выкрикнул Ярик. И тут же залился краской – так по-детски беспомощно это прозвучало. Показалось, что за окном скоморошничает, кривляется эхо: «Нетесня! Нетесня!» Оставалось только ножкой топнуть, чтобы уж совсем со стыда сгореть.
Папа посмотрел с укором, но замечание проглотил, стоило маме как бы невзначай положить ладонь ему на плечо. Вполне себе человеческие жесты, мимика, взгляды. Можно даже сказать «как раньше», если бы не едва заметная задержка, словно действиями родителей управлял компьютер – быстрый, но недостаточно. Впрочем, Ярик и сам прекрасно все понимал. Двенадцать лет в октябре стукнет, не маленький уже, чтобы истерики закатывать. Но от обиды, жгучей как крапива, тряслись губы. Ярик отвернулся, спрятал пылающее лицо, стараясь по-мужски пережить очередную вселенскую несправедливость.
Ведь обещали же! У них был уговор! В первый же день каникул Ярик примчался к родителям с планшетом и, захлебываясь от восторга, водил пальцем по ссылкам, прыгая со страницы на страницу. Зоопарк с оленями и прочими копытными под открытым небом! Один из самых больших в Европе, вот так-то – и у нас под боком! И их можно кормить, между прочим! Мам, прямо с рук кормить! И статуя гигантского оленя на въезде, метров двадцать, ого, прикиньте?!
И папа, обнимая маму за плечи, мягко поглядел на Ярика поверх очков, и сказал, что вотпрямщас не получится. Что, в отличие от Ярика с Ленкой, родителям нужно ходить на работу, а после оной хотя бы изредка отдыхать. И в следующем месяце не получится. И вероятнее всего, в следующем за ним тоже. Но! Тут папа легонько щелкнул Ярика по кончику носа, вновь даря надежду. Но! Пыл юного натуралиста не должен угаснуть в нашем сыне, сказал папа, и мама с преувеличенной серьезностью, пряча улыбку, с ним согласилась. И в первый день каникул они условились, что до начала нового учебного года непременно выберутся на Черные Камни смотреть на гигантского оленя. А папа дал свою самую страшную и торжественную клятву, прочитав нараспев:
– Я салага бритый гусь, я торжественно клянусь!
А теперь они с мамой перебрасывались сонными взглядами и как заведенные повторяли: никак нет, не получается, очень много дел. И, что хуже всего, им, похоже, было ни капельки не стыдно за нарушенное обещание. Папа потянулся щелкнуть Ярика по носу, но промахнулся и завис в странной неудобной позе. Ярик поежился, отводя взгляд.
– Может, давайте лучше все вместе сходим в парк аттракционов? – предложила мама. – Он, кажется, еще работает.
Слова эти, вроде бы примирительные по сути, прозвучали сухо и казенно. Неловкая попытка откупиться, компромисс, ненужный ни одной из сторон.
– Сами идите! – выпалил Ярик.
Пока обида не вылилась слезами, он поспешно выбежал из кухни. Хотелось спрятаться в своей комнате, но одна только мысль о том, что эти новые лживые родители придут утешать, уговаривать соглашаться на подачку в виде опостылевшего парка аттракционов на Набережной, заставила его броситься на улицу. Только успел сунуть ноги в кеды и сорвать с крючка кепку, как в прихожей появилась мама.
– И пойдем, – глядя сквозь сына, отчеканила она. – Непременно пойдем. И будем веселиться и заводить новых друзей. Эти уже никуда не годятся. Не любят. Не ценят. Никуда, никуда не годятся. Испортились…
Передернув плечами, сбрасывая ледяные мурашки, Ярик, перепрыгивая через три ступеньки, поскакал вниз. Конечно же, не забыв перед этим громко хлопнуть дверью. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
Улица встретила его прохладой. Куртку он забыл, но возвращаться не хотелось. Как не хотелось признаваться даже себе, что с некоторых пор родители его пугают, даже когда улыбаются. Особенно когда улыбаются.  Чего хотелось по-настоящему и, пожалуй, впервые в жизни – так это сбежать из дома. Поступить матросом на китобойное судно (или лучше пиратское) и грабить торговые суда. Стать секретным агентом и сменить личность или космонавтом и улететь на другую планету, где тебя никто не знает и родители не врут. Уехать покорять Арктику, а лучше – искать затерянные города в непроходимых джунглях. Да, лучше в джунглях, там теплее.
Ярик поежился, зябко обнимая себя за плечи, и только сейчас заметил, что забрел в соседний двор, на пересечении с улицей Германа Титова. Примыкающая к госпиталю для ветеранов войн детская площадка зарастала дикой травой. Монументальные, еще советские горки и лесенки, сваренные из настоящего железа, ржавели среди репейника и собачьих какашек. Кажется, жильцы окрестных домов предпочитали гулять здесь с четвероногими питомцами, а не с детьми. Оно и понятно: кому нужна старая небезопасная площадка, когда в округе новых полно и несколько парков прямо под боком.
Проходя мимо изогнутого рукохода, Ярик пнул примятую, уже начинающую желтеть траву – и та неожиданно отозвалась приглушенным стуком. Заинтересовавшись, Ярик присел на корточки и развел траву руками. Через секунду он извлек на свет две обработанные палки – то ли эрзац-биты, то ли недоделанные мечи. Ярик усмехнулся: местная малышня все-таки в обход взрослых играет на этой площадке!
Отшлифованная палка удобно легла в ладонь. Подражая крутым мечникам из кино, Ярик выписал пару неуклюжих восьмерок. Подхватил вторую палку, попробовал повторить уже с двумя. Получилось еще хуже, но вместе с тем в руках проснулся необъяснимый зуд, повелевающий немедленно отыскать врага и настучать ему по кумполу. Должно быть, проснулась генетическая память воинственных предков, лупцевавших друг друга в эпоху палеолита примерно таким же оружием. Ярик грозно сдвинул брови, закрутил псевдомечи в глуповато-фэнтезийных пируэтах и ринулся в атаку… на растущие вдоль ржавого забора кусты репейника.
И Ярика не стало. Исчезли недоделанные палки. Вместо них иссохшие фиолетовые головки репьев сносил серебряный меч Геральта из Ривии. Финт, вольт, выпад, отскок! С хрустом сломался длинный стебель, сраженный мощнейшим ударом Конана-варвара, раскинул по земле широкие листья, будто руки. Или, скорее, драконьи крылья, которые ловко отсек клинок Довакина!
Раскрасневшийся Ярик рвал, колол и рубил наотмашь. Прохлада подбирающейся осени больше не досаждала. Напротив, стало вулканически жарко. Кратер, зажатый грудной клеткой, содрогался, выталкивая наружу объятые пламенем камни. Они брызгали прямо из глаз, и раскаленная лава текла по слезным протокам. А вместе с ней вытекала обида – на родителей, которые так странно и страшно переменились, на зазнайку сестру, которая в упор не замечала ничьих проблем, кроме своих, на равнодушный Случай, подбросивший их счастливой семье эту жуткую куклу, на заканчивающиеся каникулы, на весь мир!
Краем глаза Ярик заметил старичка, неторопливо бредущего за забором у госпиталя. На бушующего мальчишку тот демонстративно не смотрел, и все же во взгляде его, направленном на бежевые стены электрической подстанции, Ярик уловил неодобрение. Палки стукнулись друг о друга, упав на землю. Ярик промокнул рукавом мокрое лицо, высморкался, тщательно вытер пальцы о лопухи. В общем, как мог привел себя в порядок. Но едва он наклонился за палками, со спины грубо окликнули:
– Эй, слышь! Это мои катаны!
– А на них написано, что они твои?
Все еще в кураже от недавней вспышки гнева, Ярик круто развернулся – и уперся взглядом в полыхающие глаза Скорпиона. Легендарный боец «Смертельной битвы» сжимал в кулаке верный кунай, цепочка от которого, змеясь, скрывалась в рукаве. А голова хозяина этой широкой футболки находилась где-то существенно выше. Взгляд Ярика пополз вверх, по логотипу игры, по бычьей шее, по округлому подбородку и сжатым в нитку губам, покуда не наткнулись на маленькие, пышущие злобой глазки, зажатые с двух сторон пухлыми щеками.
– Это мои катаны! – упрямо повторил мальчишка, надвигаясь на Ярика. Рыжий ежик волос полыхал на фоне бледного лица. Веснушки темнели ямами метеоритных кратеров, на лбу, щеках, на стиснутых кулаках – каждый размером с половину головы Ярика. – Я их возле рукохода спрятал! А ты украл!
За вскрытый тайник Ярику было чуточку стыдно, но отступать он не собирался. Как знать, объясни мальчишка спокойно – все, возможно, сложилось бы по-другому. Но вышло как вышло. Ярик бесстрашно шагнул навстречу:
– Катаны? Вот эти ветки гнилые? И не украл. А взял. Понял?
– Вор! – взвизгнул рыжий, хватая Ярика за запястья.
– Пусти!
Ярик задергался, но проще, пожалуй, было вырваться из стальных кандалов. Мальчишка даже не шелохнулся. Только стиснул обманчиво мягкие пальцы так, что Ярику показалось: еще чуть-чуть, и сломаются косточки. Приблизив лицо вплотную, рыжий прошипел:
– А знаеш-ш-шь, что с ворами делают?! Зна-еш-ш-шь?! – И точно трактор попер на Ярика.
Мощи рыжему было не занимать. Ярик мог лишь пятиться, прилагая все силы, чтобы не споткнуться и не упасть. Передавить противника сила на силу оказалось все равно что бороться с кирпичной стеной. Не то что лупасить беззащитные лопухи!
Бросив быстрый взгляд за спину, Ярик понял, что еще несколько шагов, и они упрутся в забор, а там уже не посопротивляешься. Мальчишка сосредоточенно толкал Ярика, словно тоже наконец-то отыскал главного врага в своей жизни. И без того маленькие свинячьи глазки от злости стали еще меньше. На лбу выступила испарина.
Ярик собрал все силы, уперся пятками в землю и ненадолго умудрился затормозить, отсрочив неизбежное впечатывание в ребристую сетку забора. Сопротивление должно было разозлить рыжего, заставить его выложиться по полной, размазать соперника. И рыжий не подвел.
Еще до того как в него врезался веснушчатый грузовик, Ярик плавно повел кистью через большой палец противника, высвобождаясь от захвата. Теперь уже его пальцы перехватили толстое запястье, направляя вниз, а сам Ярик лишь чуточку сместился в сторону, подставив ногу. Рыжий и сообразить ничего не успел, как, увлекаемый собственной инерцией, кувырком полетел на землю. С хэкающим звуком воздух покинул легкие, и рыжий заелозил, пытаясь достать рукой ушибленную спину. Он напоминал перевернутую черепаху, но Ярик не чувствовал ни злорадства, ни удовлетворения. Уходя, он раздраженно пнул недоделанные «катаны»:
– Придурок! Из-за палок каких-то! Кретин!
– Стой! – прилетел в спину сдавленный голос. – Слушай, ну подожди, пожалуйста!
С некоторой опаской, но Ярик повернулся. Никаких иллюзий он не питал – второй раз вряд ли так повезет, а без элемента внезапности одолеть такую громадину не получится. И все же что-то в голосе рыжего подсказало Ярику, что схватка окончена.
Поверженный противник держался за спину и слегка прихрамывал. Но пухлые щеки, как ни странно, растягивала улыбка, а в глазах горело что-то, что Ярик обозначил как… восхищение? Не обезображенные злостью, они больше не напоминали свинячьи, а скорее навевали мысли о героях японских аниме. Рыжий смущенно почесал пятерней взъерошенные волосы.
– А круто ты меня швырнул, да? – неловко, но искренне улыбнулся он.
– Ну да, – промямлил озадаченный Ярик. – Ниче так вышло.
– Ниче так?! – анимешные глаза рыжего распахнулись еще шире, заняв почти половину лица. – Ниче так?! Картошка фри, когда холодная, то с кетчупом – ниче так. Когда у бабушки в деревне сеть не ловит, то телик – ниче так. А то, что ты сделал, это было ультрамегакруто! Сам лорд Рэйден не смог бы бросить круче!
Он замахал руками, изображая бросок, издавая какие-то странные звуки, скорее смешные, чем воинственные. Ярик поймал себя на мысли, что лыбится вместе с незнакомым мальчишкой, который минуту назад едва не набил ему морду.
– Любишь «Мортуху»? – без перехода спросил рыжий. – Я фанат! – Большие пальцы ткнулись в принт Скорпиона. – Айда ко мне? Мне родаки недавно второй комбат пак купили! Зарубимся!
Файтинги Ярик не слишком любил, предпочитая игры с более закрученным сюжетом, но тут почему-то пожал плечами и кивнул. Поганое настроение улетучилось. Да и домой, честно говоря, по-прежнему не хотелось.
– Славян. – Рыжий протянул руку. Голос у него при этом стал такой взрослый и обстоятельный, что Ярик прыснул. Однако новый знакомец не обиделся, не впал в ярость, а хохотнул вместе с ним, крепко, но вместе с тем бережно пожимая протянутую ладонь.
– Славян, у тебя это… – Ярик поджал губы, взглядом указывая на штанину. – Ты в грязь вляпался.
Тот склонился, подозрительно разглядывая большое темное пятно от колена почти до самой лодыжки. Шумно втянул ноздрями воздух. Скривился:
– Это не грязь. Бли-и-и-ин… мамка меня прибьет!

* * *

Пока Славка – называть нового друга Славяном не получалось при всем желании – застирывал джинсы, Ярик изучал детскую. Висящий на стене огромный телевизор светился заставкой «Смертельной битвы». Из колонок лилась тревожная музыка. Отложив геймпад, Ярик прошелся вдоль высокого – в потолок – стеллажа, заставленного коллекционными фигурками, в основном из аниме и комиксов. Особо впечатляла статуэтка Скорпиона в облике Ханзо Хасаши, сантиметров тридцать высотой, с двумя клинками наголо. Ярик долго разглядывал доспехи и позолоченную маску, но взять в руки так и не решился. Лишь отметил для себя, что правая рука у статуэтки не раскрашена. Блестящий серый пластик.
Комната была, пожалуй, не больше, чем у Ярика (восемнадцать квадратных метров, говорил папа, не забывая поведать, как сам ютился всего в двенадцати, да еще с двумя младшими братьями!), но мебель здесь расположилась настолько компактно, что создавалось ощущение огромного свободного пространства, где можно заниматься спортом, танцевать или просто стоять на ушах. Впрочем, у Славки это пространство занимали огромные желтые мешки, заменяющие кресла, и тумбочка с игровой консолью.
Ярик завистливо оглядел кровать-чердак и письменный стол под ней. Умом понимал, что у него такой же уголок школьника, такая же кровать на втором ярусе и комп, хоть и старенький, но мощный, топовые игрушки тянет… Ага… Так, да не так! У нового друга все казалось новее, красивее, круче. Завидовать Ярик не умел, так что просто искренне восхищался Славкиными родителями. Те, судя по всему, не бедствовали и сыну старались дать самое лучшее.
В комнате, чистой, свежей, как после ремонта, из общей картины выбивалась лишь одна деталь: средних размеров плюшевый слон неповторимо девчачьего розового цвета примостился на две полки выше Ханзо Хасаши. Развесив огромные уши, он сидел, опираясь на передние ноги, разведя задние в широком шпагате. Левый бивень отсутствовал, а глаз над ним пересекала жирная трещина, отчего казалось, что у слона раздвоение личности. На хоботе зияла черная проплешина ожога. Да и вообще игрушка выглядела так, словно успела повидать кукольную жизнь с самых мрачных сторон.
За спиной раздался пронзительный крик, и Ярик вздрогнул. «Смертельная битва», не дождавшись игрока, запустила демонстрационный режим, в котором железнорукий Джакс мутузил какого-то щуплого ковбоя. Бросив последний быстрый взгляд на розовое недоразумение, Ярик пожал плечами. Этот слоновий доктор Джекил его почему-то тревожил. Однако Ярик постарался отделаться от навязчивых мыслей. Может, это первая Славкина игрушка, еще с колыбели. Дорога как память. Да мало ли!
Бесшумно отворилась дверь, и спиной вперед в комнату протиснулся Славка. Вместо штанов на нем красовалась пижама кигуруми. Верхнюю часть Славка для удобства завязал рукавами вокруг пояса, но зеленая ткань, болтающийся драконий хвост и когтистые тапочки выдавали его с потрохами. Ярик прикусил щеку, чтобы не засмеяться. Кто этот забавный стеснительный чудик? Куда подевался грозный задира с детской площадки?!
В руках у Славки оказался поднос, с горкой заваленный колбасой, сыром и хлебом, на котором с трудом нашлось место для двух громадных чашек. Внутри Ярика заурчал кто-то смертельно голодный, рот наполнился слюной, а руки метнулись за бутербродом раньше, чем поднос коснулся журнального столика.
– Налетай, – по-хозяйски распорядился Славка. И сам не преминул сварганить себе толстенный бутер, который уничтожил в два укуса. Громко захлюпал, опустошая чашку чая с молоком. – Я думал, ты без меня рубишься.
– Да я так-то не очень умею… Я по квестам больше или по стратежкам.
– Любой бой – это тоже стратегия и тактика, – философски заметил Славка. – Какого противника вблизи, а какого с дистанции валить. Когда в оборону уйти, а когда контратаковать. Бывает, что мощное комбо лучше прервать на середине, а суперудар сохранить до финального раунда как последний аргумент. Да ты сам все знаешь – вон как круто меня швырнул. Занимаешься где-то?
– Занимаюсь… ну как? Занимался. Осенью и зимой на самбо ходил. Сейчас каникулы кончатся, снова пойду.
– Круто! – Славка бросил на Ярика короткий, полный зависти взгляд. – А меня родаки не пускают никуда. Боятся, что травму получу и инвалидом на всю жизнь останусь. – Он скривился и, явно кого-то пародируя, пробасил: – Ах, у Славочки такое слабое здоровье! Ах, Славочку обидят старшие мальчики! Ах, у Славочки будет перелом! Пф-ф-ф-ф-ф… – Расцветшая было улыбка Ярика завяла под мрачным взглядом нового друга. Похоже, гипертрофированная опека его изрядно достала. Могучим глотком прикончив кружку, Славка подхватил геймпад и заскользил бегунком по бойцовским портретам. – Выбирай перса. У меня теперь все открыты, даже Робокоп и Рэмбо есть! Новичку, в принципе, пофиг, кем играть. Тут по-любому потренироваться надо, запомнить хоть пару комбинаций несложных… Во, Саб Зиро возьми, он клевый.
– А есть где посмотреть?
– Ага… ща… – Славка перегнулся через кресло, ткнул какую-то кнопку на геймпаде Ярика. – Вот тут основные удары, специальные… комбо уже посложнее… ну и добивания, самая мощь! Да ты не торопись: понятно, сперва глаза разбе…
– Я уже запомнил, – перебил Ярик, хитро ухмыляясь. Столько раз проворачивал этот фокус, а до сих пор не надоело! – Врубай.
– Ну да, запомнил! – фыркнул Славка. – Там на каждой странице комбинаций двадцать. Я в эту часть уже два года рублюсь – и то полностью только у трех персов приемы знаю.
– Проверим?
– Пф-ф-ф-ф, да легко! «Холодное плечо» как делается?
– Назад, вперед, кнопка А. Усиление – кнопка ЭрБэ. Это сбоку которая, да? – Без запинки протараторил Ярик.
Славка подвис на секунду, нахмурился недоверчиво:
– Разыгрываешь меня, да?
Ярик покачал головой.
– Лады… «Морозный удар Тундры»?
– Кнопка Игрек, кнопка Икс. Вообще легкотня. Правильно?
– Да я помню, что ли?! Я Сабом не часто играю.
Славка открыл меню, проверил. И посмотрел на Ярика с подозрением:
– Офигеть! Ну-ка, отвернись. Только чур не жилить!
Едва сдерживая улыбку, Ярик отвернулся. И даже прикрыл глаза ладонью.
– Так-так… сейчас, посложнее… во! Бруталити «Нарезка из плоти»!
– Вперед и кнопка Игрек. Необходимо иметь не менее сорока процентов здоровья. Провести последний удар с использованием приема «Мощный удар двумя топорами».
– Да ты демон! – восхищенно заорал Славка, от избытка эмоций хлопнув Ярика по спине. – Как ты это делаешь?! Это пранк?! У тебя скрытая камера на затылке?!
Он подался вперед, будто на самом деле надеялся отыскать жучок. Его движения, жесты, слова и ужимки были так естественны и открыты, что Ярик только диву давался. Сам он так не умел. Ну, допустим, на улице познакомиться – еще туда-сюда. Но тащить едва знакомого человека домой… Кормить, поить и развлекать… И при этом болтать, словно тысячу лет знакомы? Это уже уровень дружелюбия – Кот Леопольд. А ведь, несмотря на теплый прием, Ярик не забыл, с какой убийственной злобой смотрел на него Славка там, на детской площадке. И нет-нет, да поглядывал, не полыхнет ли в карих глазах нового друга искра ярости.
– Ладно, не думай, что самый умный. Я тебя раскусил. Давно играешь?
– Играл пару раз и в другую часть. Эту даже не видел. Не моя тема.
– Ага-ага… Хорош свистеть! Но это даже прикольно. Я с профи только по Сети играл, живьем никогда.
– Я серьезно.
– Ну да!
– Сыграем?
– Спрашиваешь! Только чур не поддаваться!
Поддаваться Ярик и не собирался. Но опыт есть опыт. Не хватало скорости, пальцы Славки так и летали по геймпаду, заставляя персонажей выдавать зубодробительные серии ударов. На собственном опыте Ярик в очередной раз постиг простую истину, гласящую, что теория без практики значит не много. Мало зазубрить все удары – надо еще научить тело, в данном случае руки, выполнять их.
Сперва Славка опасливо играл парой любимых героев, но, осмелев, решил дать противнику шанс. Даже так победить его Ярику удавалось редко. А вот удивить – часто. Перед атакой он выкрикивал название удара и комбинацию кнопок – и ни разу не ошибся. Чаще всего загодя предупрежденный Славка встречал шквальную атаку блоком, но при этом одаривал противника восхищенным взглядом. Странным образом, даже постоянно проигрывая, играть с ним было весело. Было в этом что-то от избиения безответных кустов репейника. Выбрав нового персонажа и наскоро заучив приемы, Ярик радостно бросался навстречу поражению и чувствовал себя отлично.
– Все, не могу больше. – Отложив геймпад, Славка с деланой серьезностью уставился на Ярика. – Колись: в чем прикол? Невозможно выучить столько комбинаций за пару минут. Но играешь ты в самом деле как нуб. И я сейчас совсем не про Нуб Сайбота. – Он хихикнул над собственным каламбуром.
Театрально поглядев по сторонам, Ярик поманил его пальцем, а когда Славка доверчиво подался вперед, шепнул:
– Умеешь хранить тайны?
Анимешные глаза Славки вновь затопили половину лица. Все, на что его хватило, это на сдержанный кивок.
– У меня эйдетизм, – бросил Ярик, откидываясь в кресле.
– Эм-м… слушай, я почти уверен, что идиотизм – это что-то другое.
– Эй-де-тизм, – по слогам повторил Ярик. – Фотографическая память.
– И все?! Блин! Ой! Ты не это… не подумай! Это суперкруто, без вопросов! Просто разве это тайна?
– Ну не то чтобы тайна. Так… Просто если всем трепаться – как тогда над людьми прикалываться?
– Слушай, значит, ты вот так и учебники можешь?
– Учебники, страницы в «Википедии» – да хоть текст с оборота освежителя воздуха. У меня порой такая свалка в голове, что бульдозером не разгребешь. – В такой момент Ярику полагалось с должной скромностью рассказывать о феномене фотографической памяти, вспоминать забавные случаи и розыгрыши. Он проходил через это множество раз. Сорок два, если уж совсем точно. Но сегодня своеобразного звездного часа не случилось. Славка застыл в странной, неудобной позе с приоткрытым ртом, как если бы безумно хотел что-то рассказать и не мог решиться. Ярик склонил голову на плечо. Вызвав в голове картинку аудиоплеера, воспроизвел их беседу, выделяя ключевые слова. Остановился на одном. Сомнений быть не могло, и он решил подыграть. – А ты что, знаешь настоящую  тайну?
Словно масло, капнувшее на шестеренки ржавого механизма, слова эти наконец-то привели Славку в действие. Он сменил позу и смущенно кашлянул. Видно было, как не терпится ему поделиться хоть с кем-нибудь. Обладание секретным знанием снедало его, как сказочного цирюльника, узнавшего, что у царя ослиные уши.
– Ты подумаешь, что я псих.
– Я сегодня уже так подумал. Когда ты на меня из-за палок сагрился, – пожал плечами Ярик.
Славка зарделся и вдруг выпалил:
– Да, блин, это не из-за палок вовсе! Это из-за него все! – А выпалив, уже не мог остановиться и затараторил как из пулемета.
Слушая сбивчивый монолог, Ярик, сам того не замечая, нервно хрустел пальцами. Нутро холодело, волосы на затылке шевелились. Предплечья захватили колонии мурашек. Потому что Славка рассказывал очень знакомую историю. Его историю.
– Мама с папой на работе допоздна, а я с ним не могу один дома… жутко! Понимаешь? Как будто смотрит за мной все время… Ну, может, не все время, но смотрит. Ненавидит меня. Аж мороз по коже! Неделю уже так… сил нет… каждый вечер, пока родители не придут, думаю: сдохну от страха! А они приходят – и как роботы, заторможенные такие. А он положение меняет, когда не смотришь, точно! Я знаю! Специально замерял, я же не тупой! Чуть-чуть сдвигается, чтобы незаметно… Понимаешь? Целую неделю! А сегодня взял и прямо у меня на глазах… п-п-пошевелился… Ну я на улицу и выскочил, даже не оделся толком… Потому что так ведь не бывает, да? А там ты… и палки эти дебильные… Я хотел катаны, как у Скорпиона, но какие на фиг катаны, когда такое, да? И я, короче, это… – Славка вздохнул и протяжно, шумно выдохнул, враз став похожим на спущенную надувную фигуру. – Психанул. Извини.
– Да забыли уже…
– Ты не понял… – красный как помидор, Славка прятал виноватый взгляд в ногах. – Я ведь сразу увидел: ты смелый. Потому к себе и позвал. Вдвоем не страшно… вроде. Да, не страшно, я про него и не думал почти. – Он снова тяжело вздохнул. – Я плохой хозяин, и друг плохой. Извини.
– Извинения не принимаются… – Ярик, стараясь прогнать предательский озноб, деловито протянул руку к чашке с остатками остывшего чая. Молоко расползлось жирными кляксами, но Ярик отпил, старательно изобразив удовольствие. – Потому что на конкурсе гостеприимных хозяев я бы тебе первое место присудил. Точно говорю.
Понурая Славкина голова, приподнялась. В глазах отразилась надежда.
– А еще нам с детского садика талдычат, что друзья познаются в беде. Правильно сделал, что позвал.
– Уф-ф-ф-ф, блин! Я на самом деле очень… Погоди! Так ты мне веришь?! – От возбуждения Славка вскочил с кресла и вытянулся в струнку. Казалось, от него сам воздух вибрировал.
Ярик как можно серьезнее кивнул:
– У меня такая же фигня была несколько дней назад. Игрушка, да?
– Игрушка, – севшим голосом прошелестел Славка.
– У меня предки куклу нашли в лесу возле дачи… В общем, долго рассказывать. Все то же самое. Я сначала подумал, может, ты ее подобрал, но ты говорил «с ним», а значит… Слоняра этот кринжовый, да?
– Что? Не-е-е-ет! Это Розочка, она дев… пхф-ф-ф… кхф-ф-ф-ф… – В этот раз краснота залила даже Славкины уши. – Короче, нет. Это он… – Карие глаза выразительно стрельнули в сторону стеллажа. С оправданием главного подозреваемого кандидатур на роль таинственного зла стало как-то слишком уж много. Большинство игрушек были новыми, и ни одна из них ничем не напоминала старую лоскутную куклу.
– Да кто он-то?
– Ханзо Хасаши, – одними губами ответил Славка. – Скорпион.
По-новому взглянув на стеллаж, Ярик отметил, что мечи Скорпиона и впрямь немного сместились. Или просто он смотрел под другим углом? Ответить на это не могла даже его феноменальная память.
– Дела-а-а-а… – протянул он. – Родители притащили?
– Угу. Сказали, что на сайте заказали, но это фигня все. Я точно знаю. Это авторская фигурка, кто-то для себя делал или на продажу. Я в Сети ничего похожего не видел, а я за такими вещами слежу. Они его нашли, зуб даю. И че с ним делать теперь? Вот ты со своей… штукой этой… как ты живешь?
– Да уже никак, – пожал плечами Ярик и, видя недоумение Славки, добавил: – Вынес ее на помойку – и все дела. Даже сам удивился, что все так просто. В смысле это… ну, в кино же… они же всегда возвращаются, так?
– А мой и вернулся, – Славик опасливо покосился на стеллаж. – Я его в коробку затолкал и в мусорный бак выбросил. Утром, перед тем как мусоровозка приехала. Час ждал, глаз не сводил. А он все равно пришел назад. И твоя, наверное, тоже придет.
– Да не! Уже несколько дней прошло…
– Пф-ф-ф… – невесело усмехнулся Славка. И сказал то, отчего внутренности Ярика окончательно превратились в лед: – Мой два дня прятался под кроватью.

Ханзо

Сначала он был мыслью, задумкой. Чуть позже – рисунком. Потом объемной моделью. И лишь после этого обрел себя. Он не понимал этого, не знал значения терминов, но от и до ощущал, как тело обретает плоть. За бездумной работой три-де-принтера, отливающего детали будущего тела, незримо вставала солнцеподобная фигура Творца.
Наливались силой мышцы рук. Пока еще бесцветное, кимоно облегало торс. Волосок к волоску укладывалась замысловатая самурайская прическа. Пальцы не до конца сжаты в кулак – остался зазор для рукоятки меча. И сами мечи – длинный ниндзято и короткий танто, – ставшие частью его души. Его воли воина.
Разъятый на детали, он не чувствовал боли, усталости, страха или скуки. Он был меч, и меч был он. Хорошее оружие умеет ждать. Хорошее оружие до поры спит в ножнах. Его терпению позавидовали бы сточенные зубы горных хребтов. Сама Вселенная могла устать от ожидания, но только не он. Хороший самурай не станет торопить своего дайме.
Прозрачный клей намертво сращивал части тела, постепенно являя будущую боевую стойку – обманчиво расслабленную. Стойку настоящего мастера меча. Акриловые краски дарили цвет коже и тканям, волосам и глазам и, конечно же, смертоносной стали. Предусмотрительный Творец штамповал новые заготовки для рук и сменные головы с иным выражением лица. Словно не знал, что у настоящего самурая достанет силы воли, чтобы заставить пластик двигаться. Он мог сделать это в любой момент. Просто ждал приказа.
Но приказа не последовало. Сердце Творца, огромное сердце огромного человека, отказалось стучать, и очередным – отвратительно светлым и радостным – утром он попросту не встал с кровати. Душа ребенка покинула взрослое, слишком громоздкое тело, чтобы исследовать другие миры. Так он решил для себя, не в силах принять горькую истину – смертны даже Творцы.
И было ожидание. И был шум. И была суета. Чужие люди, с душами серыми и пустыми, наполненными мелочными расчетами и изредка печалью, заходили в их дом, их храм и уносили с собой память о Творце. По кусочкам разбирали волшебную мастерскую.
Его унесли тоже. Равнодушные руки бросили в коробку, сверху ссыпав необработанные заготовки. А открывали коробку уже другие руки – маленькие, жадные и глупые. Они оставили на его теле липкие отпечатки, поцарапали броню и сломали правую руку. Он чувствовал лишь опустошение. И все же ночью, когда обладатель маленьких жадных ладошек отправился спать, в нем внезапно проснулась огненная ярость. Бессильная ярость ронина.
Новая, неокрашенная рука казалась мертвой, по ошибке пришитой к живому телу. Погнутые мечи удалось выправить. Свернутая в кольцо цепочка, кунай и приоткрытое окно помогли ему навсегда покинуть это гнусное место. Он исчез в ночи, хотя в этом странном краю солнце светило как днем. Ушел, унося два главных дара, доставшихся ему от Творца: Жизнь и Имя. Ханзо Хасаши. Скорпион.
Третий дар – Ненависть – он преподнес себе сам.

Лена

В двадцать первом веке найти человека через социальные сети – дело не такое уж сложное. Умом Лена это прекрасно понимала. В конце концов, кто не слышал про теорию шести рукопожатий? Но когда таким образом нашли ее саму, в сердце неприятно кольнуло тревога. Он написал ей через несколько дней. Постучался в друзья «ВКонтакте». И внезапно Лена поняла, что все это время вспоминала о нем и думала, как бы переиграла ту нелепую ситуацию. Поняла – и разозлилась на себя.
Уже несколько дней вовсю шли уроки, школьный быт засасывал, отодвигая странности родительского поведения и прочие переживания на задний план. Где уж тут волноваться о частых ночных отлучках мамы с папой, когда историк бомбардирует тебя датами, а физичка забрасывает формулами, только успевай записывать?! Когда думать о мальчиках, если и в свободное время Лена о них не очень-то думала?! И все же сообщению от него  она обрадовалась. Впрочем, тут же себя за это отругав. Не пристало готу радоваться!
«Привет! Как-то первое знакомство у нас не очень заладилось. Попробуем еще раз? Я Жан. Извини за девочек. Они правда сглупили». 
Писал некий Сэр Галахад. С аватарки смотрело железное ведро рыцарского шлема с узкой прорезью для глаз. Вспомнить глаза парнишки-миротворца не получилось, тогда Лену заботили совсем другие вещи, но по контексту угадать автора письма оказалось несложно. Жан, значит? Она произнесла имя вслух и пришла к выводу, что звучит оно экзотично. Вполне по-вампирски.
Лена быстро пробежалась по профилю. Страничка почти пустая. На стене пара видеозаписей с рыцарских турниров и репосты из пабликов с шутками на тему Средневековья. Фоток нет. Музыки нет. В друзьях немногим за сотню человек. Зато подписчиков больше десяти тысяч. Лена неумело присвистнула. Выждав приличествующую паузу, набрала в ответ:
«Твоя страничка выглядит как наспех созданный фейк». 
И, помедлив секунду, торопливо добавила:
«Привет». 
Отстраненность и безразличие – это, конечно, круто, но перегибать тоже не стоит. В конце концов, он извинился второй раз, хотя вовсе не обязан был это делать. А еще пишет без ошибок. Лена поймала себя на мысли, что улыбается. Подумав и посчитав, что сегодня уже достаточно себя ругала и одергивала, улыбку она решила оставить.
«Фейк? Ну да, пожалуй…))) Не люблю светить личные данные. Считай меня параноиком». 
«Сэр Галахад?» 
«Ай не спрашивай))) Это из «Рыцарей Круглого стола». Король Артур, борода Мерлина – вот это вот все. Шутка для посвященных. Ну так что, мир?» 
Лене очень хотелось накидать в ответ смайликов и написать «Мир!», но что-то внутри нее, должно быть готская часть натуры, взбунтовалось. Игнорируя вопрос, Лена задала свой:
«Как ты меня нашел?» 
«А вот это как раз было просто. Ты учишься в финно-угорской школе. Я там же, только на два класса старше. В том году перевелся. А вычислить единственную школьную готку через общих знакомых – много ума не надо». 
«Ты что, следишь за мной?» 
Лена едва не отгрызла себе пальцы за эту фразу – настолько мелодраматично-пошлой она ей показалась. Но сообщение уже ушло, и Жан написал ответ:
«Так-то тебя сложно не заметить. Ну что, теперь мир? Я настойчивый;)». 
«Ладно, извинения принимаются. Хотя мне все равно кажется, что извиняться должен другой человек…» 
«Да забудь! Танька к тебе подойти боится))) Как в школе видит, сразу в класс прячется». 
«Я не об этом…» 
Тяжело вздохнув, Лена решительно забарабанила по клавишам ноутбука.
«В общем, я тоже прошу прощения. Знаю, глупо такое писать, но я обычно так себя не веду. Просто психанула. Очень некрасиво получилось». 
«Перестань, проехали… Хотя, должен сказать, что это неожиданно и смело. Понимать свои ошибки, а тем более признавать их умеют немногие». 
Но Лену уже было не остановить.
«Я немного дерганая в последнее время. У меня какая-то фигня происходит. Родители словно с ума сошли. Это реально напрягает, я потому и сорвалась тогда. Не знаю, почему я тебе это пишу. Мы ведь не знакомы почти…» 
Вот сейчас он вежливо попрощается и больше не будет ей писать. Кому интересно общаться с неуравновешенной дурочкой, которая в первые пять минут вываливает на всех проблемы с родителями! Вот сейчас…
«Сошли с ума? Занятно…» 
Вот сейчас…
«Слушай, не подумай, что я клеюсь, но во сколько у тебя завтра уроки заканчиваются? Провожу тебя домой. Похоже, нам надо поговорить». 
Еще несколько минут, уже распрощавшись, Лена все никак не могла согнать с лица глуповатую улыбку. Она щелкнула мышью по фотографии профиля, выводя ее на экран, и долго вглядывалась в голубые глаза за стальной амбразурой. За этим занятием ее и застал надоедливый младший брат.

* * *

– Где она?!
Ярик не постучал, не просунул робко голову, опасаясь летающей тапки. Просто ворвался, распахнув дверь с такой силой, что та ударилась о стену. Брат, тревожно выпучив глаза и размахивая руками, бегал по комнате, засовывая нос во все уголки. Резко отдернул шторы, словно ожидал застать прячущегося маньяка. Приняв упор лежа, заглянул под кровать. Только когда руки его потянулись к дверцам шкафа, с Лены слетело оцепенение:
– Эй, что за дела?! Совсем головушкой повредился?!
– Где она?! – неожиданно требовательно спросил Ярик.
Только тогда Лена наконец заметила бледное лицо, расширенные зрачки и мелко дрожащие пальцы. От Ярика пахло страхом. От этого Лене невольно самой сделалось жутко. Вечерние сумерки вплотную прилипли к стеклам, вглядываясь в комнату. Потолочные лампы потускнели, съежились. От приоткрытого окна пополз неприятный прилипчивый сквознячок.
– Я все облазил. Под кроватями, в шкафах, в кладовке, на антресолях – везде! Даже в родительской спальне. Если она дома, то только у тебя.
– Да кто «она»?!
– КУКЛА! – заорал Ярик, и Лена с мучительным стыдом поняла, что младший брат готов расплакаться.
Всякий раз, когда он вел себя недостаточно взросло, Лене хотелось провалиться сквозь землю. Отчитать бы его как следует, чтобы нюни не распускал… но отчаяние, влажной пленкой подрагивающее в глазах брата, усмирило раздражение.
– Да нет ее здесь, – как можно спокойнее сказала Лена.
Ярик обессиленно опустился на пол. От нежности у Лены сдавило горло. Понимание, чуть запоздалое и оттого горькое, пришло неожиданно. Ему не «уже» двенадцать. Ему «всего лишь» двенадцать. Присев рядом, Лена положила руку на горячее, чуть дрожащее плечо:
– Яр, ты чего? У тебя все в порядке?
Он сморгнул так и не пролившиеся слезы. И улыбнулся своей яркой обезоруживающей улыбкой:
– Все в порядке, да… Кажется, все в порядке. Эге! А ты тоже на Галахада подписана?
Отвлекая внимание сестры, Ярик кивнул на ноутбук, а когда она отвернулась, украдкой вытер глаза предплечьем.
– Нет, не подписана, – Лена, с радостью сменив тему, щелкнула мышью, сворачивая фото. – А что, знаешь его?
– А то! – Ярик еще подозрительно шмыгал носом, но с каждой секундой все больше приходил в себя. – То есть не лично, конечно. Он в том году в нашу школу перевелся. Его Жан зовут. Правда, он в друзья почти никого не добавляет. Анька Севостьянова хвасталась, что ее сестра старшая с ним дружит. Ну, типа они гуляют вместе. Но Анька балаболка, врет как дышит.
– Ого, страсти какие… – как можно безразличнее прокомментировала Лена. – А что за ажиотаж-то? Он что, звезда какая-то?
– А то! – повторил Ярик. – Да ладно? Ты правда не знаешь?
Лена пожала плечами.
– Фига себе… – Ярик покачал головой. – Я знал, что ты с этой готикой своей на пару веков от жизни отстала, но это же Сэр Галахад! Жан, Истребитель Чудовищ! Рыцарь…
Но Лена уже не слушала. Словно в киношном флешбэке перед глазами всплыли заголовки с новостных сайтов, и самый яркий из них – «Рыцари с улицы Пушкина». Троица обычных мальчишек из соседнего двора, убившая реликтового монстра, которого наука считала вымыслом. В один миг они стали знаменитыми, перевернув ученый мир с ног на голову, и навсегда закрепили за Петрозаводском славу мистической столицы Северо-Запада. Так вот почему лицо Жана показалось ей смутно знакомым! Надо же, знаменитость… Непонятно почему, Лена почувствовала неприятное разочарование:
– А, вот оно что. Теперь ясно, почему на него полгорода подписано.
– Это еще что! Вот на его реальной страничке – там народу в тыщу раз больше! Было. Пока он ее не закрыл. Он и эту, наверное, скоро закроет. Слишком многие про нее узнали.
– Скукотища, – хотя ей было до жути интересно, Лена демонстративно зевнула. – Все, мелкий, вали отсюда. И еще раз так ко мне ворвешься…
Договорить она не успела. Ярик порывисто обнял ее и слюняво чмокнул в щеку, чего не делал уже… да, вероятно, лет пять. Ошарашенная, Лена вскинула брови, отчего Ярик звонко рассмеялся:
– Ладно, ладно, все понял! Больше не повторится! – В дверях он задержался. – Спасибо тебе. Ты, оказывается, еще не совсем овампирилась. И извини, что я так… ну… Я просто очень рад, что куклы здесь нет.
– Конечно нет, – хмыкнула Лена. – Предки ее забрали с собой и на работу таскают…
Она испуганно вскрикнула – так резко и страшно побледнело лицо Ярика.

Кукла

Ее жизнь была игрой, или игра – ее жизнью? Кукла не видела разницы. Два дня назад она была маленькой глупышкой, не желающей засыпать, пока мама не покачает ее на руках. Вчера доросла до лучшей подруги, с молчаливой улыбкой выслушивала секреты, делилась тайнами и танцевала до упаду. А сегодня сама стала мамой для грубо вырезанной лошади и птички-свистульки. В лошади и свистульке не горела искра, но кукла, ведомая Создательницей, все равно возилась с ними, кормила из пустой миски, укладывала спать в колючий шерстяной платок.
Назавтра колесо ее жизни совершало оборот, и все повторялось. Она вновь становилась малышкой, гулила, капризничала, просилась на ручки. И ела из пустой миски, и говорила «ма-ма», хотя не имела собственного голоса. Зато голос Создательницы накатывал с тихим плеском подобно волнам огромного озера, куда они ходили полоскать белье. Шелестел ветром в бесконечно высоких соснах, под которыми они собирали ягоды и грибы. В нем соединялось начало всего сущего и его конец, потому что без этого голоса кукла не видела жизни.
А жизнь текла, вращая лопасти водяной мельницы, имя которой – Время. Размеренная, тихая, состоящая из игр, наполненная беззаветной любовью. Не ведая Времени, кукла готова была жить так век за веком. Не ведая Смерти, она не знала, что когда-нибудь тихое счастье может закончиться.
Но Смерть уже стояла на пороге. Пока еще не решаясь войти. Сгибаясь у низкой притолоки, поглядывала в избу. И Времени оставалось все меньше и меньше.

Лена

Лена никак не могла определиться, нравится ей школа или нет. С одной стороны, ее страшно бесили одноклассники, не способные по достоинству оценить всю прелесть гот-культуры. С другой – ей импонировала слава мрачной одиночки, репутация девушки-загадки. Лена отдавала себе отчет – ни о какой уникальности речи бы уже не шло. С одной стороны, она терпеть не могла физкультуру и точные науки. С другой – жадно схватывала новые знания по истории, английскому и финскому. Гуманитарные дисциплины давались ей лучше всего. С одной стороны, Лена ненавидела прохлорированное амбре школьных сортиров. С другой – обожала ароматы школьной столовой, всех этих простеньких тефтелек, компотов и сдобы. В полуподвальчике школьной столовой с ватрушкой в руке ее и поймал Жан.
Почти таким он Лене и запомнился: высокий, подтянутый и неуловимо располагающий к себе. То ли в уверенной манере подавать себя, то ли в естественном поведении, то ли еще в чем-то скрывалась притягательная внутренняя сила, от которой Лена чувствовала себя странно. Ничего неприятного, напротив – с Жаном хотелось общаться, смеяться, делиться музыкой… И от этого Лена ощущала себя не в своей тарелке.
– Привет. А я тебя возле класса ждал.
– Привет, – неловко пряча надкусанную ватрушку в рюкзак, буркнула Лена. – У классухи дела какие-то, она нас пораньше отпустила.
Останавливаться она и не думала, поэтому Жан пристроился слева. Сразу же поймал темп: взбегая по лестнице, не отстал ни на сантиметр. Даже папа, который ходил ну очень быстро, частенько просил Лену «придержать коней». Украдкой наблюдая за Жаном, легкими прыжками преодолевающим ступеньки, Лена подумала, как было бы клево прогуляться вдвоем по ее излюбленным маршрутам, и мысленно застонала. Да что ж за наказание такое?!
– Не сильно торопишься? Может, в «Беккере» присядем? А то тема такая, что на бегу не расскажешь…
– Вот это да! Истребитель Чудовищ приглашает Деву-в-беде на капучино с пончиком?
Лена совершенно не желала язвить. Больше всего на свете ей сейчас хотелось сидеть за уютной дощатой стойкой пекарни «Беккер», пропахшей ароматом кофе и умопомрачительно вкусной, лучшей в городе выпечки. Но стоило лишь представить, как она хихикает над шутками Жана, пожирает его глупыми коровьими глазами, как Лене начинало казаться, что ее волосы стремительно розовеют, приобретая мелодраматический оттенок. Язвительность стала для нее последним рубежом обороны.
– Узнала, значит… – Жан неопределенно хмыкнул, искоса взглянув на Лену.
– О, это было несложно! – Лена закатила глаза. – Рыцари с улицы Пушкина, чудовище убили, к Урганту на шоу ездили! Из каждого утюга… Что, фанатки закончились? Или захотелось кого-то необычного в коллекцию?
Жан встал как вкопанный. Они уже вышли на школьное крыльцо, и мимо тянулись вереницы малышей с рюкзаками, мучеников второй смены. Лена, по инерции шагнув еще пару раз, застыла на пару ступенек ниже.
– Яа-а-асно, – протянул Жан. – Ладно, извини. Зря я это затеял. – Казалось, он совсем не обиделся. Даже улыбнулся на прощание.
Прежде чем скрыться за школьными дверями, Жан придержал тяжелую створку, пропуская пяток сосредоточенных третьеклашек. Внутри себя Лена тихо схватилась за голову и вновь застонала – ну нельзя быть таким совершенным! Просто неприлично!
Несколько секунд она смотрела ему вслед, разрываясь между двумя внутренними голосами. Первый настойчиво советовал воткнуть в уши наушники-капельки и топать домой, чтобы страдать в одиночестве и сетовать на несовершенство мира. Второй, непривычный, новый, тихо укорял и взывал к совести. И странное дело: шепот второго звучал куда громче, чем пронзительный плач первого.
– Да бли-и-и-и-ин… – выдохнула Лена, и бросилась догонять Жана.
Далеко бежать не пришлось. Он стоял у гардероба, озадаченно поглядывая то направо, то налево. Ни дать ни взять – тот самый мем с Джоном Траволтой. Непрошеный смешок умер, не успев вырваться. Вот так, лицом к лицу, стало заметно, что Жан выше ее на добрые полголовы. Набрав полную грудь воздуха, Лена на время придушила порожденную фамилией гордость и выпалила:
– Окей, это было резко, признаю. Я была не права, перегнула. Как твои тупенькие подружки…
– Снова перегибаешь. – Голос у Жана звучал отстраненно, но глаза улыбались. – Вообще-то это на самом деле было обидно…
Стараясь не смотреть ему в глаза, Лена нашла воображаемую точку чуть выше уха. Кажется, что-то такое советовали психологические паблики «ВКонтакте».
– …Но знаешь, что смешно? Мне захотелось уйти, а я не сообразил куда. Уроки-то закончились, а я в школу вернулся. Короче, дошло до меня только около гардероба. А назад идти вроде как рано: вдруг ты еще там стоишь? Ну и я как в комедии, когда герой по ошибке вместо выхода заходит в шкаф и делает вид, что все так и задумано. Тупо, скажи? – Жан неловко хохотнул.
Обрадованная возможности перевести тему, Лена с готовностью подхватила. Но сразу осеклась, сообразив, что именно сделал Жан.
– Чертовы рыцари – никак не могут без своего рыцарства, – притворно проворчала она.
– В смысле?
– Я же не тупая, Жан. Ты сейчас выставил себя нелепым, лишь бы я не загонялась со своими извинениями. – Предваряя его возражения, Лена сложила ладони лодочкой, заставив Жана замолчать. – И это правда круто, я понимаю, поверь. Редко какой парень способен на такое. Это очень… очень по-рыцарски, да. Но со мной так не надо. Я привыкла отвечать за свои косяки.
– Уяснил. – Очень серьезно, почти торжественно, Жан протянул ей руку. – Мир?
«Ты такой чуткий и внимательный, и у тебя такие глаза, такие глаза!» – едва не запищал кто-то восторженным писклявым голоском. Но Лена вовремя сообразила, что это она сама вот-вот потеряет остатки самоуважения, и закашлялась. Осторожно пожав крепкую ладонь, пробормотала:
– Мир. Давай рассказывай, что там за тема.

* * *

Лена ожидала чего угодно, но в «Беккере» они подсели за столик к седовласой старушке с прямой как линейка спиной. Туго перепоясанный бежевый плащ, круглые очки в тонкой оправе и висящий на спинке стула зонтик довершали образ Мэри Поппинс. Чинно отщипывая кусочки чизкейка, старушка изредка смачивала узкие губы в одноразовом стаканчике с чаем. И, несмотря на дешевый пластик в унизанной перстнями морщинистой руке, ее легко было представить где-нибудь в Лондоне, в кафешке с видом на Темзу.
Жан кивнул ей как старой знакомой и встроился в очередь желающих перекусить школьников. Категорически отверг робкую попытку Лены заплатить за себя. Взял бутылку морса и – чем окончательно покорил сердце девушки – не какую-нибудь сладкую фигню, а два здоровенных сэндвича.
– Фаина Григорьевна, простите за опоздание.
– Ничего страшного, Жан. – Старушка аккуратно, стараясь не стереть слой неброской помады, промокнула губы салфеткой. – Представите мне свою спутницу? – В непринужденном уважении, с каким обращалась она к подростку, чувствовалась педагогическая закалка старой школы. Ни капли снобизма или притворства, настоящее общение на равных.
Лена решила, что Фаина Григорьевна как минимум университетский преподаватель. А может, даже ректор, или декан, или кто там в университетах за главного?
– Лена, это Фаина Григорьевна. Она работает в библиотеке на улице Пушкина. Мы, в общем-то, там и познакомились.
– Жан с семи лет берет у нас книги, – с едва уловимой ноткой гордости прокомментировала библиотекарь.
«О боги! Он еще и читает!» – окончательно и бесповоротно пропадая, подумала Лена.
– Фаина Григорьевна, это Лена. Мы учимся в одной школе. И, похоже, у Лены точно такая же проблема, как и у вас.
– Елена? – бровь библиотекаря вопросительно изогнулась. – Кто начнет?
Взгляд Жана перекидывался то на одну, то на другую сторону стола. Фаина Григорьевна деликатно откашлялась, пригубила чай, вновь промокнула губы салфеткой и сказала:
– Давайте по старшинству. Елена, вы любите шить? Я вот просто обожаю. Особенно игрушки. Или, точнее сказать, любила…

Белый

Он был хорошим медведем. Неуклюжим добродушным увальнем, с белой плюшевой шкурой и набитым ватой сердцем. В безграничной любви своей Швея наделила его мощными лапами, каждый палец на которых оканчивался широким черным когтем. Покатая спина, грудь широкая как ледокол, за массивным лбом спрятался недюжинный ум. Он и в самом деле был хорошим медведем.
Сту-сту-сту-стучала швейная машинка, сшивая разрозненные куски выкройки в огромное медвежье тело. Бу-бу-бу-бубнил ноутбук, который Швея включала во время работы. Швея никогда не видела живого белого медведя и хотела, чтобы образ все время находился перед глазами.
Глаза же его появились не скоро. Гораздо позже ушей. Поэтому первое время он слушал. О том, что белые медведи – гроза Арктики. О том, что белые медведи – прирожденные убийцы. Он говорил себе, что это не про него. Он больше любил тонкий голосок Умки, который искал друга не с черным носом, а с розовым. Но уже тогда, задолго до предательства, догадывался: неустанно преследовать добычу, сливаться с ледовыми торосами, рвать зубами, убивать, убивать, убивать – это про него.
Черные бусины глаз блестели, исподволь наблюдая за пухлой девочкой, лишь немногим больше его самого. Она же едва взглянула на улыбчивого белого мишку, перевязанного красным бантом, которого Швея с трудом удерживала на вытянутых руках. Небрежным кивком велев посадить подарок возле дивана, девочка уткнулась в планшет. Но глаза Швеи все равно полнились любовью. Вот тогда-то он и понял, что это слепое обожание, подарившее ему жизнь, заемное, чужое. Он улыбался, вывалив красный язык, но в ватном сердце клокотала ненависть.

Ночью, когда уснули все, кроме пухлой девочки, он собрал эту ненависть, сконцентрировал в израненном ватном сердце… и, впервые в жизни, зарычал. Неуклюже, путаясь в лапах, он сделал первые шаги. Он задрал нос, принюхиваясь к острому аромату страха, стекающему с высокой-высокой кровати. Он раскрыл пасть и щелкнул зубами. А когда девочка завизжала и комната наполнилась светом, беспокойством и колонноподобными ногами родителей, он плюхнулся на пол, широко распахнул глаза и умильно вывалил язык.
Конечно родители не поверили маленькой пухлой девочке. Они стыдили ее и говорили, что медведь хороший. А он каждую ночь рыскал под лестницей высокой-высокой кровати, злясь, что мягкие лапы слишком слабы, чтобы затащить его неуклюжее тело наверх. В отместку за бессилие он переворачивал вещи, угрожающе рычал, клацал зубами. И, отходя подальше, все старался поймать взгляд своей жертвы. Отныне он самый страшный хищник на планете Земля. Отныне он гроза Арктики. Отныне он прирожденный убийца.
До того как Швея стала для него просто Швеей, он называл ее Большой Белой Медведицей.
Он верил ей.
Он был хорошим медведем.
А стал плохим.

Лена

– …Отказываются что-либо замечать. Ариша, внучка моя, всегда была, мягко говоря, в теле, а за последние пару недель отощала, кожа да кости. Так не видят в упор! Хотя раньше пылинки сдували. На дачу со мной лишний раз ребенка не отпускали, потому что там, прошу прощения, уборная на улице. Врача вызывали на каждый чих. А тут Ариша прямо бледная тень самой себя – родителям же хоть бы хны! Зато медведь этот, будь он трижды неладен, теперь им вместо ребенка. Пылинки сдувают, обижаются, если про него скажешь что-то не то. Такое поведение… знаете, Елена, если бы я не так хорошо знала своих дочь и зятя, я бы подумала, что они связались с наркотиками. Это какая-то зависимость, право слово!
– Да нет, это уже просто эпидемия, – пробормотала потрясенная Лена.
Чай Фаины Григорьевны давно остыл. На недоеденный сэндвич Лена даже смотреть не могла. Жан, так и не проронивший ни слова, еле слышно постукивал пальцем по опустевшей бутылочке из-под морса.
– Что вы имеете в виду?
– Ярик… Ярослав, мой младший брат. Он вчера познакомился с мальчиком, который думает, что его игрушка оживает по ночам.
– Вот как?! – оживилась Фаина Григорьевна. – Елена, а вы, случайно, не знаете, где живет этот мальчик?
– Где-то за библиотекой, чуть выше улицы Пушкина. – Лена пожала плечами. – Точного адреса не знаю. Не скажу, что я сильно интересовалась.
– А точного и не нужно. Жан, вы понимаете, что это значит? – Фаина Григорьевна многозначительно изогнула бровь. – Моя гипотеза находит уже третье подтверждение.
Жан едва заметно поморщился:
– Родные Фаины Григорьевны тоже живут на улице Пушкина, но ниже тебя, около фонтана. И Фаина Григорьевна считает, что проблема тут именно в улице. И еще считает, что я… м-м-м… – Жан замялся, явно не зная, как продолжить.
– …эксперт, – пришла на выручку библиотекарь. – Ложная скромность не красит вас, Жан. После того, что довелось пережить вам и вашим друзьям, вы настоящий эксперт в области паранормального, как бы ни раздражало меня это словцо из бульварных газет. И что же, вы по-прежнему станете упорствовать, что улица здесь ни при чем?
– Да, многовато совпадений получается.
Глядя на них, Лена ощутила пропасть у себя под ногами. До сего дня, и даже до этой минуты, отрицание давалось ей сравнительно легко. Жизнь подростка полна странностей: одной больше, одной меньше – какая разница? Но сейчас перед ней сидели взрослые (пусть Жан лишь немного старше, но уникальный опыт делал его взрослее, чем он был на самом деле) растерянные люди. И что пугало Лену до дрожи в пальцах – они даже не представляли, как разобраться со сложившейся ситуацией.
– А вы пробовали как-то… я не знаю… – Лена попыталась отогнать гнетущее чувство, – образумить своих родственников?
Пронзительно мудрые глаза библиотекаря взглянули на нее поверх очков:
– Извините, что вопросом на вопрос, но а вы, Елена, пытались как-то образумить своих родителей?
– Нет, но ведь они же уже…
– …Большие, – мягко закончила Фаина Григорьевна. – Они уже большие. В их состоянии взывать к голосу рассудка бесполезно, а чтобы отобрать эти проклятые игрушки силой, надо быть больше и сильнее их. То есть побольше, чем мы с вами. Увы, в плане физического воздействия на взрослых мы, пожилые люди, так же ограниченны, как и вы, подростки. Я давно уже не могу поставить своих детей в угол или пожурить за плохое поведение.
От тихого спокойного голоса Фаины Григорьевны почва все быстрее уходила из-под Лениных ног. Если раньше она думала «Что я могу изменить?», то после этого разговора ее мысли трансформировались в панический вопль «Я ничего не могу изменить!». Это удручало. Это убивало всякую надежду на то, что все рассосется само собой.
– Так что же нам делать? – робко спросила Лена.
– Наблюдать, – по-военному коротко ответила Фаина Григорьевна. – Наблюдать. Выжидать. Искать то, что мы можем обратить себе на пользу. А найдя, действовать без промедления.
Под конец этой емкой призывной речи щеки ее разрумянились, а сухонькие руки сжались в кулаки. В глазах металось пламя азарта, предчувствие грядущей битвы. Лене показалось, что глубоко в душе Фаины Григорьевны, приветствуя внезапное приключение, ликует бушующий шторм эйфории.

Жан

Испаряясь с темного зеркала Онежского озера, на улицу Пушкина надвигался туман. Подобно восставшему мертвецу он волок свое аморфное тело, цепляясь призрачными пальцами за кусты и все еще зеленую траву. Он обтягивал парк, изливался на дорогу, влажной дымкой колыхался во дворах, вплотную подбирался к домам. Оседал каплями на остывающих автомобилях, загонял промозглую стылость под одежду припозднившихся путников.
Спасаясь от холода, Жан набросил капюшон и даже стянул завязки. Сунув руки поглубже в карманы, переступил с ноги на ногу. Сидеть в засаде оказалось не так уж романтично, как расписывали авторы давно минувших веков. Он уже битый час околачивался в густой тени деревьев, в самой глубине двора «дома с башенкой». Озябли пальцы и кончик носа, от неподвижности затекла спина. К тому же Жан поймал себя на мысли, что замирает всякий раз, заслышав въезжающую во двор машину: вдруг кто-то из соседей заприметил подозрительную фигуру, прячущуюся среди пожелтевших берез, и вызвал полицию? И что тогда делать? Даже если ты ни в чем не виноват, как объяснить, почему ты топчешься на одном месте, скрываясь под покровом осеннего вечера? Но хуже всего оказалось ожидание. Томительная скука, выматывающая душу, капля за каплей лишающая уверенности в правильности разработанного плана. Поэтому, когда запиликал домофон на двери Лениного подъезда, Жан едва не подпрыгивал от нетерпения.
Кто там? Очередной собачник вывел питомца на прогулку? Или кто-то обнаружил, что в холодильнике пусто, и решил купить сыра и хлеба на завтрак? А может, этот кто-то просто работает в ночную смену и теперь спешит на работу? Но, по счастью, богам наскучило наблюдать, как Жан мучается ожиданием: из подъезда вышли родители Лены.
Почему-то Жан думал, что они будут озираться по сторонам, поглубже нахлобучивать шляпы, поднимать воротники плащей и вообще вести себя как шпионы из плохонького фильма. На деле же родители Лены не оборачивались, пытаясь вычислить «хвост», а шли уверенно и четко, словно роботы, запрограммированные на определенный маршрут.
Папа, высокий плотный мужчина в очках, действительно был в плаще, но на этом сходство со шпионами заканчивалось. Механический широкий шаг он сопровождал нелепыми взмахами рук. Из полурасстегнутых бортов плаща выглядывала кукольная голова. Мягкий свет фонарей и окон порождал новые тени, причудливые, тревожные. Жан готов был поклясться, что веревочные руки куклы обвивают шею мужчины, как галстук-удавка.
Мама, хрупкая невысокая женщина, на фоне рослого мужа смотрелась подростком. На взгляд Жана, Лена была примерно такого же роста. Мама семенила, быстро-быстро переставляя ноги, отчего звук стучащих по асфальту каблуков разлетался дробным эхом по всему пустому двору и далеко за его пределами. Иногда она забегала вперед, с тревогой поглядывая, как там кукла, но, убедившись, что все в порядке, вновь отставала. Вместе они представляли собой дуэт настолько комический, что Жан, не знай, что происходит, принял бы их за городских сумасшедших, безобидных фриков. Но он помнил испуг в глазах Лены, помнил срывающийся голос Фаины Григорьевны, когда она впервые рассказала ему о своих догадках. И преследуя удаляющуюся парочку по пустынной улице, Жан ни на секунду не позволял себе забыть об этом.
На перекрестке с улицей Карла Маркса родители Лены круто развернулись и через пешеходный переход устремились к Онежской набережной. Мимо темнеющего парка, мрачно шелестящего листвой на ветру, мимо примолкших кафешек, впавших в спячку до следующего лета. Жан опасался, что в любой момент родители Лены могут повернуть налево и затеряться среди деревьев. Ищи их тогда в темноте с фонариком от мобильника. Почему-то Жан был уверен: этой паре свет не понадобится. Они так и пойдут с выпученными как у глубоководных рыб глазами. И от этой мысли Жану делалось жутковато.
Однако чета Гордеевых спокойно спустилась до самого здания Речного вокзала и только там повернула налево, к парку аттракционов. Прижимаясь к железной решетке забора, Жан скользнул вперед, чтобы увидеть, что они станут делать. Аттракционы, ударно отработав летний сезон, уже пару недель как закрылись, и ворота парка перехлестывала массивная цепь. Жан осторожно выглянул из-за угла – и не смог сдержать удивленного возгласа. Черт с ней, с конспирацией! Ему показалось, что ворота парка открыты настежь.
Синеватый свет фонарей казался чересчур ярким. Он заливал вход, скрывая прячущиеся в глубине парка исполинские скелеты аттракционов, испепеляя решетку забора и ларьки с фастфудом. Гордеевы вошли в этот сияющий купол и…

* * *

– В смысле «пропали»? – Лена с недоумением посмотрела на Жана.
– Они исчезли. Испарились. Провалились сквозь землю. – Жан вздохнул. – Я не знаю. Просто не понимаю, как это получилось. В какой-то момент свет стал совсем нестерпимым – и вдруг погас. А когда я подошел поближе, ворота были закрыты. На них висела цепь. А родители твои пропали. В смысле ваши родители… – Он неловко поежился под восхищенными взглядами Ярика и Славки. Мальчишки не сводили с него немигающих глаз, жадно ловили каждое слово, но рты до поры до времени держали закрытыми. Слушали старших.
Местом для «собрания напуганных», как метко обозвала его Фаина Григорьевна, определили «Макдоналдс», выбрав столик в самой глубине зала. Шумно, многолюдно, посетители быстро меняются, меньше шансов, что кто-то, подслушав их разговор, вызовет бригаду санитаров со смирительными рубашками. Но самое главное – далеко от дома. Не сговариваясь, все пришли к выводу, что отныне и у родных стен есть уши.
– Если позволите, Жан, я считаю, что провальной вашу операцию назвать нельзя. Не полностью, по крайней мере. – Фаина Григорьевна наотрез отказалась от здешней еды и уже минут пятнадцать потягивала кофе из маленького стаканчика. – Пусть мы по-прежнему в неведении относительно того, чем  они там заняты, зато нам известно, куда  они для этого уходят.
– А если туда ходят только наши родители? – В задумчивости Лена не замечала, как щиплет себя за ладонь. – Может быть, у вашей дочери свое место. У родителей Славы – свое. И фиг его знает, сколько еще может быть людей, игрушек и мест.
– Улица, Елена. Вы забываете про важность локации. – Фаина Григорьевна многозначительно воздела указательный палец. – Наличие… эм-м, перехода… эм-м… куда бы то ни было именно в непосредственной близости от улицы Пушкина я считаю очередным подтверждением своей теории.
– Ну, знаете…
– Кхм… кха…
Все с удивлением посмотрели на зардевшегося Ярика. Тот еще раз звучно прочистил горло и, убедившись, что все внимание приковано к нему одному, тихо сказал:
– Я согласен с Фаиной Григорьевной. И с Леной согласен, – поспешно добавил он. – В том смысле, что людей и игрушек тут гораздо больше. А вот место, похоже, одно.
– Поделитесь с нами своими выводами, Ярослав?
– Я кое-что выяснил. Лена мне рассказала, что вы думаете про нашу улицу, и я подумал… В общем, я на местном форуме зарегился и спросил…
– На форуме? – фыркнула Лена. – Там еще есть живые люди?
– Елена, – брови Фаины Григорьевны укоризненно поползли вверх, – давайте дадим вашему брату высказаться.
И Ленка, заноза Ленка, которая, сколько Ярик помнил, на замечания взрослых реагировала со злой иронией, вдруг потупилась и пробормотала:
– Да, в самом деле. Извините…
– Эм-м… так вот… – пораженный, Ярик растерянно почесал переносицу. – Значит, зарегистрировался и в нескольких темах закинул вопрос про оживающие игрушки. Там, конечно, много умников было, шуточки тупые, мальчик, иди в садик – вот это вот все. Но один описал нашу ситуацию точь-в-точь.
– Почему вы так решили, Ярослав? – выдержав приличествующую паузу, уточнила Фаина Григорьевна.
– Потому что он тоже явно искал меня… ну или кого-то, кто подтвердит ему, что он не сошел с ума. Он ради этого ответа новый аккаунт завел. Или она, я не знаю, в Интернете не видно. В личку написал, что его родители притащили домой резинового крокодила Гену. А Гена, вы же понимаете, хоть и мультяшка, а все же крокодил. Я как представлю… В общем, наш сценарий, точно говорю. Я спросил, не на улице ли Пушкина он живет, а он аж напрягся, долго не отвечал. Его действительно напугало, что я с адресом угадал. Я его даже на встречу сегодня звал, но он не согласился. Попросил держать в курсе, если мы разберемся, что делать.
– Ярослав, это вы очень здорово придумали. Мои аплодисменты! Если бы я носила шляпу, непременно ее бы сняла. Даже удивительно, что в век высоких технологий никто из нас не додумался до такого хода.
Залившись краской пуще прежнего, Ярик украдкой взглянул на сестру. В ее легкой улыбке читалась гордость. Славка – тот так и вовсе рот раскрыл, восхищенный новым другом.
– Самое интересное не это. Игрушку его родители выиграли в тире на аттракционах. Они так сказали. Только он знал, что аттракционы уже закрыты и ничего они там выиграть не могли. И вот еще что: когда он отказался этого крокодила брать, они все грозились отнести его обратно – мол, там-то его будут ценить и играть с ним. А когда и это не помогло, сказали, что сами будут водить Геночку на аттракционы. Он так и написал – Геночку. Жуть, короче. Но поэтому я и думаю, что именно там все и находится, что бы это ни было.
Не говоря ни слова, Фаина Григорьевна вновь многозначительно ткнула пальцем в потолок.
– Что ж, значит, дело ясное, – Жан кивнул отстраненно, будто соглашаясь с собственными мыслями. – Я пойду туда еще раз, дождусь удобного момента. Заранее уже около парка встану, понаблюдаю…
– Нет, – неожиданно перебил его Ярик. – Некогда наблюдать. – Пытливым взглядом он обвел компанию, на долю секунды задерживаясь на каждом лице. – У вас разве нет ощущения, что мы теряем время? Вроде как мы опаздываем куда-то и вот-вот опоздаем совсем? Еще пару дней назад такого не было. Так, беспокойство небольшое. А теперь у меня в голове сигнал тревоги – как в кино, когда банк грабят.
– И родители приходят все позже, – еле слышно добавил Славик. – И почти не разговаривают. Сидят смотрят на Скорпиона. Я боюсь, что однажды проснусь утром и увижу, что они так и не возвращались…
– Вы правы, Ярослав, – помолчав, сказала Фаина Григорьевна. – Думаю, вы озвучили наши общие опасения. Времени действительно нет. Но что же тогда делать?
– Если так, то я попробую пройти за ними, – Жан пожал плечами. – Подготовлюсь, возьму кое-что…
– Вот еще! – резко оборвала его Лена. – Один?! Неизвестно куда?! С ума сошел?! – Она решительно поднялась из-за стола. – Все вместе пойдем. Сегодня.

* * *

Разгоняясь вдоль пустынной Набережной, прохладный ветер взметал палую листву, и казалось, кружит неподалеку таинственный невидимка, подбираясь все ближе и ближе. Этим вечером осень, вспомнив о своих обязанностях, хорошенько выстудила воздух, отчего ребята, топчущиеся возле парка аттракционов, то и дело вздрагивали. Конечно, от холода, хоть и оделись все вполне по сезону. Никто не желал признаваться, что их пугает надвигающийся мрак и призрачный шорох листьев, запах остывающей земли и мельтешение качающихся ветвей. Даже маслянистый желто-оранжевый свет, проливающийся от вереницы фонарных столбов, не успокаивал, а выматывал душу своей кажущейся хрупкостью под беспросветным, затянутым тучами небом.
– Знаете, я думала, мы будем выглядеть куда примечательнее.
Подняв воротник пальто и прихватив шляпку за поля, Фаина Григорьевна повернулась к ветру спиной. Держалась она молодцом, но нервозность все же то и дело прорывалась сквозь маску спокойствия – резким жестом, стеклянным взглядом, перепадами голоса.
– А так мы похожи на группу туристов. Дети из школьного лагеря и преподаватель тире вожатый. Однако, Жан, я думаю, руководить придется вам как самому опытному.
Возражений не последовало, и Жан, чуть помешкав, вышел в центр полукруга, оглядывая свое маленькое нелепое войско. Старушка, девчонка и двое мальчишек из младших классов. Не тот состав, который выбираешь, идя на страшного неведомого врага. Настрой у всех решительный, но Жан прекрасно знал, что одним настроем битвы не выигрываются. Мальчишки хоть какие-то палки притащили: у пухлого под мышкой деревянные подобия катан, а у Лениного брата из рюкзака торчит деревяшка – кажется, детская хоккейная клюшка. Сама Лена держала в руке длинный увесистый фонарик в металлическом корпусе – при необходимости сойдет за оружие. Фаина Григорьевна пришла с одним лишь зонтом-тростью, хотя набор самых необходимых вещей обговаривали заранее. Вместо рюкзака у нее на плече висела пусть и объемистая, но все же дамская сумочка.
Жан глубоко вдохнул и, копируя интонации своего тренера из секции исторического фехтования, начал раздавать указания:
– Значит, так. Как только заметим подозрительных взрослых – будет ли это кто-то из наших или незнакомые, неважно, – стараемся пройти следом за ними. Возможно, вместе с ними. Поэтому действовать придется быстро. Я иду первым. За мной Лена. Э-э-э… Ярик и…
– …Славян, – подсказал пухлый, краснея под цвет своих волос.
– Конечно, – почти не смутившись, кивнул Жан. – Ярик и Слава замыкают. Если кто-то окажется… там… В общем, как в лесу: не разбегаемся, держимся вместе. Кто потерялся – стоит и ждет, пока его найдут. Мы не знаем, что там, и поэтому пойдем в связке. – Он похлопал ладонью по своему рюкзаку, где среди прочих жизненно важных вещей лежала веревка. Нехотя, всеми силами стараясь не прятать взгляд, посмотрел в глаза библиотекарше. – Фаина Григорьевна, я прошу прощения, но вы с нами не идете. При всем уважении… но физическая подготовка… я имею в виду – возможно, нам придется драться, убегать, перебираться через препятствия. Я хочу сказать…
– Жан, – мягко улыбнулась Фаина Григорьевна, – не нужно щадить мои чувства. Я старая развалина и буду вас только задерживать. Не знаю, понадобится ли моя помощь на той стороне, но становиться обузой точно не хочу. Я подожду вас здесь. Столько, сколько потребуется. И если вы не вернетесь до рассвета, поставлю на уши весь город. Может быть, предосторожность излишняя, но я хочу, чтобы, отправляясь туда, вы знали, что у вас есть надежный тыл.
Молча кивнув, Жан поставил рюкзак на асфальт и вынул оттуда короткий меч и маленький круглый щит, кулачный баклер. Ярик и Славка завистливо смотрели, как отливает металлом лезвие, разглядывали вмятины и зарубки. Жан отошел в сторонку, якобы перепаковать рюкзак. На деле же глубоко задышал, пытаясь унять скачущее галопом сердце.
– А ты и правда рыцарь, – раздался над ухом Ленин голос. – Настоящее? – Она кивнула на оружие, сложенное перед рюкзаком.
– Я несколько лет истфехом занимаюсь. Историческим фехтованием то есть. Там все оружие как настоящее, только незаточенное.
– Волнуешься? – без перехода спросила Лена.
Жан долго, дольше чем нужно, возился с застежками рюкзака. Затем поднялся, держа меч и баклер в одной руке, и тихо-тихо, так, чтобы слышала только стоящая рядом Лена, сказал:
– Еще как. Я почти в ужасе.
– Ты все-таки необычный рыцарь. – Склонив голову к плечу, Лена смотрела на него серьезно и задумчиво. – Другой бы ни за что не признался. А ты не боишься. Мне кажется, это круто. И чтобы ты знал: не будь тебя здесь, ни у кого из нас не хватило бы смелости даже просто прийти сюда ночью.
– Понимаешь, я все это уже делал. Ну, в смысле шел с мечом на дракона. Прикинь, мы тогда правда думали, что это дракон. – Жан грустно усмехнулся. – Но тогда нас подогревала злость. Когда не хватает храбрости, злость неплохая замена. К тому же рядом были Тоха и Серый… О, как-то не очень прозвучало, да?
– Нормально прозвучало. Я тоже вижу, что вояки мы так себе. Остается надеяться, что нашей злости хватит на маленький подвиг.
– Судя по тому, что я видел, твоей точно хватит.
Неожиданно для себя Жан подмигнул Лене и даже в рассеянном свете фонарей заметил, как румянец залил ее щеки.
– А твои друзья? Где они теперь? – Лена поспешила сменить тему.
– Разъехались. Серого родители в Питер увезли, а Тохины предки вообще в Красноярский край перебрались. Не вынесли славы и назойливых журналистов.
– А ты, значит, вынес?
– А я говорил, что нужно просто переждать. Что рано или поздно интерес схлынет. Но взрослые, – он неопределенно помахал в воздухе свободной рукой, – когда они нас слушали! – Жан и сам удивился, какая горечь пронизала его слова.
Лена открыла было рот, чтобы что-то сказать, даже подалась вперед, но в этот миг раздался ровный, хорошо поставленный голос Фаины Григорьевны:
– Идут. Наши идут.

* * *

На самом деле это оказались не совсем «наши». Незнакомая парочка – тучный мужчина и чуть менее тучная женщина – спускалась-скатывалась по склону, ходульно переставляя ноги. Мужчина что-то бережно придерживал на сгибе левой руки, но в темноте разобрать не получалось. Может, того самого крокодила Гену, а может, еще какую игрушку, внезапно пробужденную к жизни неведомой злобной волей.
Жан, крадучись, двинулся за тучной парой вдоль стены Речного вокзала. За ним, с небольшим отставанием, потянулись остальные. Держась в тени, они подобрались почти вплотную к металлическим штырям ограды, опоясывающей парк аттракционов. Впрочем, Жану казалось, что даже взгляни взрослые на них в упор, все равно бы не заметили. Для них сейчас весь мир сводился к игрушке, мирно покоящейся на мягкой руке мужчины.
С нового места обзор был гораздо лучше, и Жан, да и все остальные, словно завороженные смотрели, как разгорается, заливая все вокруг, тревожный свет. С каждым шагом толстяков желтоватое пятно росло, выплескиваясь за пределы ограды. Вот оно поглотило ворота. Прибоем плеснулось к ногам застывшей пары. Хлестнуло яркими протуберанцами в стороны, цепляясь за решетку и оставив от мужчины и женщины лишь черные силуэты.
Пара синхронно шагнула вперед, утопая в сиянии, и Жан, очнувшись от гипнотического транса, запоздало рванул следом. В ушах свистел ветер, сзади вразнобой топал разномастный отряд. И хотя прошло едва ли больше нескольких секунд, схлопнулся свет еще быстрее. Чудом успев вывернуться, Жан на полной скорости впечатался плечом в решетку. Ворота закачались, поскрипывая петлями. Сонно звякнула цепь, стягивающая створки. Неприятно засаднило локоть, ушибленный о массивный замок.
Жан чертыхнулся и в сердцах ударил ни в чем не повинные ворота кулаком. Топот за спиной прекратился. Слышался только пересвист ветра в верхушках деревьев да шумное дыхание не привыкшего к бегу Славки. Жан обернулся и, старательно скрывая досаду, небрежно бросил:
– Ничего страшного. Не вышло с первыми – выйдет со следующими.
– Если они будут, эти следующие, – тускло выдавил Ярик.
– Непременно! И теперь мы точно будем готовы… Эм-м-м… Славка, ты чего делаешь?
И тут случилось странное. Никто не ожидал, что Славка, с трудом восстанавливающий дыхание после небольшого спринта, подойдет к воротам и прикоснется ладонью к холодным прутьям. Да он, похоже, и сам от себя не ожидал.
Полыхнул свет. Нестерпимо яркий, болезненный и неуловимо нездешний. Так сияют прожекторы космического корабля в фантастическом фильме. Так распускаются бутоны инопланетных цветов. Так горит аура неупокоенных душ, потревоженных в старинном склепе. Славка испуганно отдернул руку, но световое пятно, напоминающее гигантского спрута, уже разбрасывало сияющие щупальца, цепляясь за нашу  реальность.
Разбираться нет времени, понял Жан. Он обернулся, ловя взгляд Фаины Григорьевны. Стоящая у Речного вокзала библиотекарша молча кивнула ему, и Жан тряхнул головой, отбрасывая сомнения. Он пригнулся, словно собираясь нырять в эпицентр бурлящего света, поднял руку, призывая команду подготовиться, а затем, сжав ее в кулак, решительно шагнул вперед. Получилось несколько пафосно, как у киношных спецназовцев, но додумать эту мысль Жан не успел. Гигантская невидимая веревка оплела его талию и резко рванула вперед, ослепляя, оглушая, лишая голоса.

Фаина Григорьевна

Когда растаяли последние всполохи и реальность восстановилась, перед воротами никого не было. Фаина Григорьевна поняла, что не дышит, и шумно втянула прохладный, напоенный влагой воздух. Из сумочки, которую Жан опрометчиво окрестил дамской, Фаина Григорьевна извлекла литровый термос и, скручивая крышку, отметила, что руки почти не дрожат. Почти. Полилась исходящая паром струя в крышку термоса. Ощутимо запахло корицей. Фаина Григорьевна осторожно пригубила кофе, с удовольствием ощущая, как по телу разбегаются горячие ручейки. Дрожь унялась, уступив место твердой решимости идти до конца. Фаина Григорьевна отступила обратно в тень и приготовилась ждать. Столько, сколько потребуется.

Славка

Первым вернулось обоняние. Пахло сыростью, гниющими растениями, стоячей водой. На удивление, не то чтобы неприятно – скорее непривычно для городского жителя. Болотом пахло.
Боясь открыть глаза, Славка пошарил руками перед собой. Пальцы наткнулись на что-то мягкое, но тут же отдернулись: «что-то мягкое» шевельнулось. Следом шевельнулась сама твердь земная. Задрожала, попробовала вспучиться и наконец закряхтела:
– Э, слышь? Слезь с меня!
Веки Славки распахнулись, и он, насколько мог проворно, скатился с распластанного Ярика. Друг, охая и постанывая, пытался подняться на ноги. Славка же так и остался на четвереньках. Коленки и ладони погрузились в пружинистую губку мха и вмиг сделались мокрыми. Помаленьку картинка перед глазами перестала напоминать бешеный калейдоскоп. Мир соткался в серую реальность, тянущуюся до самого горизонта. Здесь, на этой стороне реальности, стоял пасмурный день, или, скорее, застывшие во времени сумерки.
Покачиваясь, Славка сумел удержаться на своих двоих. Даже сделал шаг-другой, чтобы встать плечом к плечу с Яриком, который все еще охал, потирал ушибленные бока и бросал на друга красноречивые взгляды. Залившись краской, Славка старался смотреть прямо перед собой. Там уже стояли Жан и Лена, и фигуры их казались до ужаса маленькими на фоне расползшегося, разросшегося, захватившего весь мир Болота.
Именно так, с заглавной буквы. Потому что это Болото претендовало на имя собственное. Потому что эта Топь была Матерью всех топей. Оно жило, бурлило, чавкало, переваривая, точно гигантский желудок, самое себя. Без ориентиров, не в силах зацепиться за рахитичные кусты и свитые узлами деревца, взгляд ускользал вдаль и там обрывался с земного края и в потоках мутной жижи, некогда бывшей водой, падал мимо трех слонов и гигантской черепахи… или, скорее, других, куда более страшных и древних существ, на которых держался этот небывалый мир.
Славка помотал головой, приводя реальность в чувство. Картинка перестала рябить и двоиться, но Болото никуда не делось. Оно разлеглось, терпеливо дожидаясь, когда путники сами устремят к нему свои стопы. И уж тогда оно покажет им, что терпение это обманчиво, а под ним скрывается вечный неутолимый голод. Болото свяжет им ноги. Крепко схватит за пояс. Поднатужившись, проглотит по плечи. И вскоре лишь гроздь пузырьков на поверхности затхлой воды напомнит о том, что еще недавно кто-то здесь кричал, извивался и рвался что было сил, надеясь перебороть чудовищную мощь.
– Да что такое… – буркнул Славка.
– А? – будто с другой планеты откликнулся Ярик.
– Не знаю… мысли всякие лезут…
– Оно хочет, чтобы мы ушли. – Лена не обернулась, все так же глядя вдаль. – Запугивает нас.
– Вы тоже это чувствуете? Как будто…
– …как будто стоит сделать шаг – и нас засосет трясина, – продолжил Жан. – И никто не поможет, не спасет. Впереди нас ждет смерть.
– Оно говорит нам, что мы зря сюда пришли.
– Нет, не зря!
Все с интересом уставились на Славку. Чувствуя, как кровь снова приливает к щекам, он осекся. Нужно бы объяснить, рассказать, что он почувствовал там, перед воротами, когда прутья решетки раскалились добела. Но тогда придется открыться им, малознакомым подросткам, почти взрослым, и если они будут смеяться… Славка упрямо набычился и отвернулся, пряча пунцовое лицо. На плечо ему легла рука Ярика, неожиданно легкая для парня, который так запросто швыряет противника вдвое тяжелее себя. Славка напрягся, но друг лишь похлопал его ободряюще:
– Давай колись. Ты что-то знаешь?
Багрянец стыда захватил шею и, кажется, пополз по рукам. Однако голос друга не оставлял сомнений: если все поднимут Славку на смех, Ярик даже не улыбнется. Сорвав рюкзак со спины, Славка отщелкнул застежки:
– Вот!
На его подрагивающей – и да, такой же красной, как и лицо, – руке сидел розовый плюшевый слон. Веселая улыбка справа, треснутый глаз и оторванный бивень слева. Славка не помнил, как оторвал бивень, слишком маленький тогда был, а мама решила игрушку не спасать. Но месяц шел за месяцем, а маленький Славка все сильнее привязывался к помятому, пожеванному, порванному слону, который и попал-то к нему случайно. А вот глаз…
Да, за глаз Славке было стыдно до сих пор. Он проверял слона на прочность пассатижами, и глаз проверку не выдержал…

Розочка

Вопреки нежному окрасу шкуры и милой улыбчивой мордочке, она долго считала себя слоном, а не слонихой. А как иначе, когда большие двуногие гремят с небосвода – слоняра, слонище и даже слонотоп! И только маленький двуногий, который потешно слюнявил ее уши беззубыми деснами, считал ее девочкой. Точно слоненок, он засыпал на ее плюшевом боку, неуклюже ползая, бодал ее широким лбом. Он не умел говорить, но его чувства грели как солнце.
Когда едва проклюнувшиеся, но острые зубки перегрызли ей бивень, было не больно. Неприятно, но не больно. Она понимала, что такова цена любви. Дети растут, а ее слоненок рос ну очень быстро. И разум его не всегда поспевал за изменениями тела. Она не слишком переживала из-за бивня. Изредка, ловя свое отражение в зеркале, она думала, что выглядит все еще отлично. Отсутствующий бивень придавал ей лихой и немного опасный вид. К тому же удивление на лице слоненка стоило тысячи бивней.
Когда он сломал ей глаз, было больно. Но боль пришла изнутри. Из того места, где у настоящей слонихи находится сердце. Она могла понять случайность, глупость, совершенную несмышленышем, но жестокость была ей чужда. Откуда плюшевой слонихе знать, что детская любознательность зачастую идет рука об руку с жестокостью!
Когда он прижигал ей хобот зажигалкой, она лишь порадовалась, что глупый слоненок не спалил весь дом. Боли не было. С ожогом на хоботе внутри нее что-то перегорело. И тем еще более странно выглядело осознание, что любовь слоненка к ней не стала меньше. Просто спряталась. Ушла на глубину, как огромная сверкающая рыба.
С тех пор она жила словно наполовину. Одна ее часть чувствовала любовь слоненка, который размерами к этому времени почти догнал своих двуногих родителей. Чувствовала – и переживала, что он стыдится ее. Прячет от чужих глаз. И больше не засыпает на ее мягком боку. Другая часть – обожженная, сломленная, разорванная – не чувствовала ничего.
Даже ненависти.

Славка

– Это Розочка, – с трудом вымолвил Славка. – Она девочка.
– Тот кринжовый слоняра! – воскликнул Ярик, но стушевался под яростным взглядом друга. – Кхм… это самое… а он-то здесь при чем?
Но раньше чем Славка открыл рот, Жан хлопнул себя по бедру:
– А я понять не мог, почему проход открылся! Вот, значит, как это работает. Игрушка…
– Эй, погодите! – Заправляя выбившуюся прядь, подошла встревоженная Лена. – Что за дела? Она тоже из этих, оживших?!
– Ты же говорил, это Скорпион!
Сбрасывая нервное напряжение, все загалдели, будто стая грачей. В Розочку тыкали пальцами, щипали, норовили вырвать из рук. Внезапно Славке стало обидно до слез. Захотелось спрятать старую потрепанную игрушку за спину, укрыть собой, как, бывало, в далеком детстве он укрывал ее одеялом, укладываясь спать.
– Это Розочка! – заорал он не своим голосом.
И все стихло. Недоумевая, друзья смотрели друг на друга, и в каждом взгляде проскальзывал жгучий стыд. Славке и самому было чудовищно стыдно. За поведение друзей, за свой гнев, но более всего – за давнее предательство существа, которое по-прежнему считало его, неблагодарного Славку, своим другом. Он сглотнул подступающие слезы:
– Она девочка, и с ней так нельзя. Вы не смотрите, что она… ну, я за ней не очень хорошо следил. Я говорил Ярику – друг из меня так себе…
– Фигню ты говорил. Ты хороший друг. – Ладонь Ярика сжала его плечо, но Славка помотал головой:
– Не для нее. Она со мной с самого детства. Лучшая игрушка и талисман. Я ее до третьего класса в школу таскал, и верите, нет – одни пятерки были, не то что сейчас. А если не выучил, никогда не спрашивали. Я уже тогда немного стеснялся: как же – такой большой в плюшевого слоненка играет! Розочкой назвал! Мальчишки же должны в машинки играть или там пистолеты, солдатики. А тут – ну девчачья же игрушка! И я… я… – Слова царапали Славке горло: каждая буква как обмотана колючей проволокой. – Я перестал с ней играть, – прошептал Славка. И посреди древнего Болота, перед искалеченной игрушкой, это прозвучало как признание в страшнейшем преступлении. – А она провела нас. Все равно провела нас сюда. Помогла. Она никогда не переставала… – Неожиданное тепло сродни электрическому разряду побежало по его руке, заставив испуганно вскрикнуть. Славка выронил Розочку, и от этого вскрикнул еще раз.
Игрушка, кувыркнувшись в воздухе, тяжело упала на все четыре ноги. Удивленно хлюпнула, вминаясь, болотная почва. Ноги-колонны продавили мягкий дерн, брызнула черная жижа. Бенгальским огнем от хобота до хвоста пробежали искры, и в трепещущем мареве возник розовый зверь.
На деревянных ногах Славка вошел в дрожащий воздух. Не слушая предостерегающих криков друзей, погладил упругий, свернутый кольцом хобот. Осторожно коснулся обломанного бивня цвета слоновой кости. «Ох, ежики! – подумал Славка. – Да ведь это и есть слоновая кость!»

Хотя на деле зверь больше напоминал мамонта. Он дышал физической мощью. Метра два в холке, небольшой горб на спине, свалявшаяся шерсть неестественного розового цвета, словно только что сбежал из модного салона. Левый глаз подернут белесой пленкой. Славка привстал на цыпочки, чтобы дотронуться до мохнатой щеки, и зверь опустил массивную голову ему навстречу. Славка прижался к ней лбом и заплакал крупными счастливыми слезами.

Жан

Казалось бы, череда странностей должна была притупить способность удивляться. Но стоило поднять взгляд, как приходилось бороться с желанием недоверчиво покачать головой. Огромное розовое… существо? Животное? Чудовище? Безумная пародия на мультяшного мамонта, невозможная в реальности, тем не менее реально шагала впереди, помахивая реальным по-крысиному голым кольчатым хвостом.
Еще удивительнее выглядел пухлый Славка, вприпрыжку идущий рядом с бывшей игрушкой. Рыжий почесывал псевдомамонта за ухом, зарывался пальцами в густую шерсть и болтал без умолку. Счастливый Славка казался безумнее Мартовского Зайца, и его утверждение, что Розочка, мол, выведет их куда надо, не внушало Жану доверия.
Под ногами хлюпала неверная почва, но Жан почти не волновался. Где прошла такая туша – там танк проедет, травы не примяв. В кроссовках чавкала жижа, с каждым шагом вонь болотных испарений становилась все менее выраженной. Кажется, он начал привыкать и к этому. И все равно продолжал удивляться происходящему.
Погруженный в собственные мысли, Жан едва не налетел на… Розочку. Трудно было называть это неуклюжее мамонтоподобное нежным цветочным именем, но Славка настаивал. Жан обошел розовую тушу, чтобы понять, из-за чего остановка. Болото не изменилось. Мох, лишайники, скрюченные болезненные деревья и стелящиеся кусты. Однако появилось и нечто новое. Два параллельных ряда подтопленных камней, вереницей убегающих к хмурому горизонту.
Округлые валуны, обсосанные временем словно леденцы, выделяли мшистую дорогу, достаточно широкую, чтобы разминулись два грузовика. Жан невольно вздрогнул, подумав, кто и когда мог ходить этой забытой тропой. Прикинул, что, пожалуй, сил перевернуть камень ему бы хватило, а вот оторвать от земли – вряд ли. О том, кто и для чего построил здесь путь, не хотелось даже думать.
Дорога, обрамленная камнями точно бордюром, тянулась так далеко, что сливалась с небом. Терпеливо стояли, ожидая решения, Лена и Ярик. Славка обнимал Розочку, что-то шептал в ухо размером с зонт и хихикал, заливаясь румянцем, когда мохнатый хобот касался его собственного уха. Не сдержавшись, Жан все-таки протер глаза кулаком: настолько нереалистичной казалась эта картина.
– Розочка говорит, что нам сюда. Она нас проведет.
Жану чертовски хотелось спросить, почему вдруг он должен довериться игрушечному слону, когда именно из-за игрушек они здесь и оказались, но сказал он совершенно другое:
– Как ты ее понимаешь вообще? Она же молчит все время или гудит что-то невнятное.
– Не знаю, – Славка пожал плечами. – Это не слова даже…
– Образы? – подсказала Лена.
Жан невольно залюбовался ею. Сосредоточенная, Лена нахмурила светлые брови, отчего казалась чуть старше. Куртка перемазана болотной грязью. На щеке земляной след. Непослушные волосы, выскользнув из тугих объятий резинки, обрамили лицо самовольными прядками. Она выглядела и говорила так органично, что Жан впервые в жизни подумал о единстве формы и содержания. Умной и красивой Лена была, а не казалась.
– Ау!
– Что?
Жан встряхнулся, собрался и понял, что щеки у него пылают, как Славкины.
– Фу-у-у-ух, напугал! – выдохнула Лена. – Глаза стеклянные, и смотришь как сквозь меня. Не реагируешь ни на что. Жутко. – Она зябко передернула плечами.
– А… Задумался, извини. – Жану казалось, что лицо у него похоже на запрещающий сигнал светофора. – Просто все это так странно и удивительно… – Мысль о том, что удивительной он считает в том числе и Лену, Жан развивать не стал. Откашлялся и спросил деловито: – Вперед?
Никто не ответил. Словно боясь, что и без того наговорили слишком много и громко, все кивнули. Вскоре над болотом раздавался привычный уже звук чавкающих шагов. Пейзаж, как фон в старой, скупой на эффекты компьютерной игре, тянулся однообразным полотном. Легко было поверить, что ползущие навстречу кустики и кочки, хоть как-то разбавляющие однообразие унылого болотного полотна, уже попадались им ранее, в том же виде, на тех же самых местах. Монотонность убаюкивала.
– Мне кажется, мы уже часа два идем, – пробормотала Лена.
– Не исключено. Свет здесь рассеянный, солнца не видно, но вроде как темнее не становится. Только подтвердить никак не получится. – Жан подкинул на ладони мобильный телефон: девственно чистый экран, без иконок приложений, без виджетов времени и погоды. Шкала с делениями связи зияла пустотой. – С тех пор как мы здесь очутились, так себя и ведет. Надеюсь, когда вернемся, он придет в себя.
Лена, ничего не сказав, поудобнее перехватила лямки рюкзака. Однако Жан успел прочесть на ее лице явно проступившее «если». Если вернемся.
Когда четвероногий проводник круто забрал вправо, увлекая за собой Славку, Жан по инерции прошел еще несколько шагов. Только потом увидел, что Розочка повернула на новую тропу, точно так же обрамленную камнями, но ведущую в сторону.
– Стоп-стоп! Почему не прямо? Там конца-края не видно. Может, не стоит поворачивать?
– Розочка говорит, что нам сюда. По-моему, кроме нее, дорогу никто не знает. – С обескураживающей верой в собственную правоту сказал Славка и почесал слонихе место, где лоб плавно переходил в хобот. У людей это называется переносицей, но Жан не был уверен, что это применимо к игрушечным слонам. К любым слонам, если уж на то пошло.
Розочка от удовольствия задергала ногой ну совсем по-собачьи!
– Не то чтобы у меня имелись предложения получше…
– А я знаю, что это! – воскликнул Ярик.
Возбужденно подпрыгивая, он вырвался вперед, взмахами руки приглашая следовать за собой. Жан обреченно потрусил следом. Бросив страдальческий взгляд через плечо, он отметил, что остальные пусть и не так быстро, но тоже вошли в поворот. На лицах Лены и Славки (да даже на Розочкиной морде) проступило любопытство.
– Ну точно знаю!
Новая дорога оказалась на удивление короткой. Уже минут через десять она вывела на очередной обнесенный камнями тракт. Глаза Ярика сверкали словно у взявшей след гончей.
– Ну же, соображайте! Это же очевидно! – Он подергал Жана за рукав, замахал, призывая отстающих двигаться быстрее. И как только все подошли достаточно близко, заорал, выпучив глаза: – Это же лабиринт, вы, недотепы! Это карельский лабиринт! Ну, дошло теперь?!
В задумчивости Жан закусил губу. А ведь Ярик прав! На ум пришла основательно подзабытая экскурсия на Чертов Стул. Там, при входе на территорию заповедника, имелся сложенный из камней лабиринт, витиеватое кружево, напоминающее то ли дерево с раскидистой кроной, то ли человеческий мозг в разрезе. Масштаб, конечно, несопоставим, но определенное сходство было налицо, чего уж там. Вспомнилась даже дикая байка про «мальчика из нашей школы», который дошел до центра лабиринта и исчез. В историю эту Жан не верил и в третьем классе. И все-таки даже в той маленькой копии присутствовало нечто таинственное, какая-то загадка. Теперь Жан начинал догадываться какая.
– Славка, ты просто молодец! И Розочка твоя умница! – Ярик заметно повеселел. – Теперь мы точно найдем, куда родители уходят! И все исправим!
Как ни жаль было возвращать Ярика с небес на землю, но Жану пришлось поумерить его пыл:
– Найдем и исправим, сто процентов. Только, думаю, лучше, если нас не будет слышно за несколько километров.
Смущенный Ярик запечатал рот ладонью. Он хоть и покраснел слегка, но в глазах плясали чертята, подстрекающие на глупость и безрассудство. Жан тяжело вздохнул и то ли приказал, то ли попросил, обращаясь к слонихе:
– Веди!
И слониха повела. Повернула направо, уверенно потопав в обратную сторону. Впрочем, уже через пару поворотов Жан начисто потерял ощущение направления. Стелющиеся под ногами болезненные растения, пружинистый мох, радикулитные кусты и камни, камни, камни, камни, камни – вот и все, чем радовало взгляд бесконечное Болото. Но центр лабиринта, хоть и неохотно, подползал все ближе.
– Жан, а ты не думал, что проще идти по прямой? – Лена подошла довольно шумно и спросила вполголоса, но Жан, убаюканный монотонным походом, все равно вздрогнул:
– Ты о чем?
– Мы же к центру идем, так? Если я правильно помню, у карельских лабиринтов центр всегда напротив входа расположен. Почему бы нам не пойти напрямик, вместо того чтобы блуждать тут, круги наматывать? Я хочу сказать, эти камни – они же не очень-то высокие…
– Я думал об этом. Но вот какое дело… ты видела другую дорогу, прежде чем мы на нее повернули?
– Эм-м… – Лена запрокинула голову, пытаясь вспомнить.
– Не мучайся, я точно знаю, что не видела. Мне кажется, дорог этих и нет вовсе до тех пор, пока мы к ним не придем. И поворотов этих нет, пока мы их не увидим. И только когда поворачиваем, проходим короткий отрезок, чтобы выйти на следующий виток лабиринта, вот тогда он и появляется.
– Звучит бредовенько, – честно призналась Лена.
– Не бредовей, чем все остальное, – Жан красноречиво стрельнул глазами в Розочку, неестественно яркую на фоне угрюмого болотного полотна. – Почему мы не догнали тех двух взрослых? Почему нас еще никто не догнал? Я думаю, у каждого тут, в лабиринте, свои тропы. – Он помолчал, взвешивая, стоит ли делиться с Леной своими наблюдениями, и в конце концов решил, что уж с кем с кем, а с ней точно можно. – Но дело даже не в этом, – отбросив сомнения, сказал Жан. – В конце концов, можно даже проверить. Точнее, можно было бы, если…
– Что-то не так?
– Приглядись, – Жан устало хрустнул шеей. – Только так, знаешь… краем глаза. Прямой взгляд они чувствуют.
– Да кто «они»? Куда смотреть-то? – забеспокоилась Лена.
– За границы , – тихо сказал Жан.
Сам он давно уже поглядывал периферийным зрением туда, за валуны, за пределами которых Болото утрачивало налет цивилизованности, прекращало притворяться дорогой и становилось тем, чем и являлось, – дремучей жадной прорвой. Там, едва различимый среди кочек и проплешин со стоячей водой, тянулся след. Дерн тихонько вспучивался, когда под ним проползало нечто, недостаточно видимое, чтобы орать от ужаса, но достаточно явное, чтобы…
Рука Лены вцепилась в его ладонь, переплела пальцы. Горячая, чуть подрагивающая, влажная, от болотных испарений. Жан так опешил, что даже с шага сбился. И все же как настоящий рыцарь осторожно сжал Ленины пальцы, мысленно посылая сигнал: все будет хорошо, я рядом.
– Что это? – Лена зачем-то понизила голос до шепота.
– Не знаю. Все еще хочешь пойти напрямик?
Он и без того знал, что не хочет. Беглого, вскользь брошенного взгляда хватало, чтобы потерять покой. Жан ловил себя на мысли, что каждый новый шаг делает с опаской, с долесекундной задержкой. Ведь под ногами стелилось ровно то же самое Болото. Небольшая выгородка, безопасный проход, который на деле не выглядел таким уж безопасным, давно не внушал Жану доверия. Пару раз ему казалось, что в разрывах мшистого покрывала, там, за камнями, лениво перекатывались скользкие гребни, похожие на плавники, только гораздо, гораздо, гораздо крупнее, – и тогда затылок съеживался, а в животе образовывалась тошнотворная невесомость.
Рука Лены смущенно покинула его ладонь. Выскользнула, оставив на коже приятное тепло, заставившее на время забыть о неведомых болотных тварях, преследующих их разношерстную компанию, должно быть, от самого начала лабиринта. Неосознанно Жан стиснул кулак и сунул руку в карман. Спрятал это остывающее тепло. Сохранил для себя.
Дорожки то укорачивались, то удлинялись. Кружил лабиринт. Кружило Болото. Кружило пасмурное небо, будто запечатленное на черно-белой пленке, застывшее в единственном доступном состоянии – собирающегося дождя. В этом месте начисто отключались чувства – времени, направления, усталости. Путники шли неизвестно как долго, неизвестно куда, но никто, даже пухлый Славка, не попросил передышки.
Когда впереди замаячило белое пятно, Жан сперва решил, что это мираж. Новый выверт колдовской реальности, иного мира, потустороннего, как ни назови. Очередной виток лабиринта, похожий на уже пройденные как две капли воды, охотно стлался под подошвы кроссовок, то ли подтягивая ребят к центру, то ли заставляя оставаться на месте, перебирая ногами. Белое пятно росло, передвигаясь прыжками. Оно совершенно явно не мерещилось.
Вскинув руку, Жан остановился. Хотел было снова мысленно обругать себя за очередной киношно-спецназовский жест, да не успел. Застыл, пораженный то ли с ужасом, то ли с восхищением. Выбрасывая перед собой мощные лапы, нелепо вскидывая тяжелый зад, к ним мчался белый медведь размером чуть меньше Розочки. Взрывали дерн когти, ходуном ходили мышцы под толстой шкурой. Словно ветер подул со стороны хищника, принеся с собой вонь тухлого мяса, мокрой шерсти и запекшейся крови. Арктический болид, набрав скорость, шел на таран. И горе тому, кто окажется у него на пути.
В одно мгновение Жан пережил шквал эмоций. Успел испугаться чуть не до обморока, пожалеть, что влез в эту авантюру, устыдиться собственного малодушия, испугаться вторично – в этот раз уже за Лену и мальчишек, – разозлиться непонятно на кого и, наконец, собраться, чтобы ровным командирским голосом рявкнуть:
– Разойтись! Прижмитесь к краям! Лена, Ярик, на эту сторону! – Собственный голос придал уверенности. Как на тренировках в секции исторического фехтования, когда учил ребят помладше биться в тесном строю.
Меч уже сросся с ладонью. Им Жан и указал на каменную грядку по правую руку от себя. Отгонять Славку не пришлось. Перепуганная Розочка, отчаянно трубя, жалась к противоположной стороне, и Славка семенил за ней, пытаясь успокоить срывающимся голосом.
– В бой не лезьте. Держитесь подальше. Толку от ваших палок не будет, разозлите только. И не ждите, когда все кончится, – бегите сразу. – Он оглянулся на Гордеевых, решительно сжимающих в руках бесполезные деревяшки. – Я бы сказал, бегите назад, но ведь вы не побежите, да?
Лена и Ярик синхронно замотали головами. Жан обреченно вздохнул:
– Просто бегите подальше отсюда, хорошо? Не останавливайтесь.
Вынув из рюкзака шлем, Жан спешно нахлобучил его на голову и затянул ремень. Приняв боевую стойку, обманчиво расслабленно качнулся с пятки на носок и обратно. Чересчур мягко тут. Да, это вам не асфальт и не прорезиненное покрытие спортивного зала. Утешало лишь то, что и белый медведь не был настоящим, грозой арктических пустошей. Скорее чем-то «по мотивам». Вдвое уменьшенной копией. Как Розочка лишь напоминала слона или мамонта, так и бегущий хищник перенял черты своего прототипа. Настоящий бы расплющил Жана, как яйцо полярной чайки, а меч бы использовал как зубочистку. С ожившей игрушкой был хоть какой-то шанс. И Жан собирался его использовать.
Впрочем, имелось и сходство. Бежал Белый резво, как настоящий медведь, с каждым прыжком заполняя собой пространство – шумным хриплым дыханием, чавканьем податливой почвы под лапами, снежной прилизанной шерстью, живыми черными глазами, злыми и безжалостными. Перед такой мощью Жан чувствовал себя никчемным и крошечным. Как противостоять звериному напору, когда в руках у тебя турнирный меч, даже не заточенный, да крохотный щит, больше похожий на крышку от кастрюли?
– Ты не настоящий, – шептал Жан. – Ты не настоящий. Не настоящий. Не настоящий. Не настоящий.
Под каждый тяжелый прыжок, под каждый удар лап, выжимающий брызги из топкой почвы, – только два слова. Могло показаться, что Жан молится. На деле же он отсчитывал последние секунды, отмерял последние метры. Подгонял под себя утерянные было время и расстояние. За миг до того, как медведь врезался в него, вышибая дух, Жан легким, почти танцевальным движением скользнул влево, одновременно выбросив вперед руку с мечом.
Тонкая полоска стали, казавшейся еще тоньше на фоне покатых медвежьих плеч, свистнула в сиропно-густом воздухе. Клинок на скорости встретился с влажным черным носом – нежным и уязвимым органом у любого животного, кроме разве что носорога. В этот удар Жан вложил немало сил, умения и инерции и рассчитывал если не ранить зверя, то ошарашить, выгадать время для следующего удара. Но все пошло не так.
Меч разил цель, но не достигал цели. Когти вспороли болотный ковер, и Жана спасло только то, что его там уже не было. Медведь даже башкой не тряхнул, словно не честной сталью, а поролоновой «колбасой» по носу получил. Крутанулся на месте, делая выпад острой мордой. Жан едва успел прикрыть бедро баклером – зубы-пилы проскрежетали по металлу. С трудом удержавшись на ногах, Жан наотмашь махнул клинком, целя в ухо, – и вновь попал.
И вновь безрезультатно.
Зато ответный удар тяжелой лапой почувствовал сполна. Белый играючи смял защиту, впечатав щит Жану в ребра. Тело будто угодило под промышленный молот. Вышибло воздух из легких, хрустнули кости. Жан сделался невесомым, как шарик, накачанный гелием, полетел вверх, в низкое серое небо. Правда, длился полет недолго. Сила тяжести схватила Жана и мстительно вернула на землю.
Гремя как набитое болтами ведро, Жан прокатился по мокрому мху. Сквозь гул крови в ушах он слышал приглушенный девичий визг и перепуганные, но полные ярости крики. Казалось, в теле не осталось ни единой целой косточки. И все же Жан упрямо попытался подняться. Голова его с чавканьем покинула топкий ковер… чтобы тут же оказаться в тисках медвежьих челюстей.
Спас шлем. Стальные стенки чуть сдавили череп, но устояли перед звериной мощью. Огромные зубы с жутким скрежетом впивались в металл, по лицу Жана текла густая липкая слюна. От вони тухлого мяса болезненной судорогой сводило живот. Белый наступил ему на грудь, вминая в топь и выдавливая остатки воздуха. С пронзительной ясностью Жан понял: не сумев прокусить шлем, зверь попросту оторвет его вместе с головой. Задыхаясь, захлебываясь, сминаясь, Жан все же из последних сил ткнул Белого мечом в грязное брюхо.
И – о чудо! – тяжесть с груди исчезла! Жан перекатился на живот, извергая из себя болотную жижу, откашливаясь и отплевываясь. В воздухе носились яростные крики и вопли, которые сделали бы честь любому племени африканских каннибалов. Им отвечал лютый рык, от которого, казалось, дрожал сам воздух. Над всем этим фоном трусливо трубила перепуганная слониха. Жан торопливо стер с лица грязь и ошметки болотных растений и увидел невероятную картину.
Его маленькая армия, девчонка и двое младшеклассников, с диким ором скакали вокруг Белого, нанося удары своими нелепыми деревянными палками. Медведь вертелся, огрызаясь, но, как ни старался, не мог уследить за тремя юркими фигурками одновременно. Показалось – или игрушечные катаны и обрезок клюшки отливают металлом? На массивной туше Белого там и тут расцветали раны, похожие на вспоротые швы, обнажившие ватную набивку.
Не пытаясь подняться, Жан примерился и прицельно рубанул Белого по лапе, надеясь попасть по связкам и сухожилиям. С таким противником не до благородства. Он и в этот раз ударил точно, сомнений быть не могло. Однако меч не оставил на белой шкуре ни царапины. Более того, он спружинил обратно, едва не прилетев своему хозяину в лоб. И тогда Жан наконец понял.
– Меч! – отбросив свое оружие, заорал он. – Мне нужен другой меч!
Неловко подпрыгнув, Славка отправил в полет собственноручно выструганную катану. Грубая деревяшка кувыркнулась в воздухе, блеснула идеальной заточкой – и в ладонь Жану упал… клинок работы великого японского мастера, выкованный по старинной технологии, закаленный в тысяче боев. Стоило только добавить капельку фантазии.
В этот раз лезвие без труда рассекло плотный мех, словно скальпелем вскрыло шкуру. Наружу полезла желтоватая набивка. От боли и неожиданности Белый взревел. И все же, умный и расчетливый, он оценил ситуацию верно. Прихрамывая, зверь бросился на единственного безоружного – на Славку.
Вскрикнув, Жан двумя руками вонзил катану Белому в заднюю лапу, погрузив лезвие почти до середины, и тут же отлетел, сбитый походя отпущенным ударом. Жан попытался встать, но ноги не слушались, перед глазами мельтешили черные мухи, напоминающие рябь телевизионных помех. Даже сквозь туман в голове он видел, что никак не успеет на помощь Славке, глупо раскрывшему рот, точно в сильнейшем удивлении. Медленно, страшно медленно Жан тянул руку, силясь предупредить, остановить или хотя бы отсрочить неизбежное. Но изо рта вырывались лишь сиплые вздохи, а рука все время норовила упасть в затоптанный болотный дерн. В хищном прыжке Белый падал на Славку, и остановить его могло только чудо.
Испуганное розовое чудо, с одним бивнем и подпалиной на хоботе.
Воинственно трубя, Розочка, едва не затоптав Ярика и Лену, ударила Белого в бок. Изогнутый бивень пропорол медвежье тело от живота до плеча. Жана замутило, он почти наяву увидел кровь белесые кости реберного каркаса. Но вместо этого рана вспучилась пышной ватной пеной. Белого опрокинуло на бок в паре шагов от опешившего Славки.
– Берегись! – заорал Жан.
Не Славке – Розочке заорал. Слониха, истошно трубя, толкала израненного медведя к каменному барьеру. Перепуганная, она не видела, как черные глаза Белого блеснули злобной хитростью. Мохнатые задние лапы с кинжальными когтями поддели Розочку за живот, разрывая его. Передние вцепились в голову, полосуя розовый мех и вырывая единственный глаз. В одном неимоверном усилии Белый скрутил свое тяжелое тело, по-борцовски перебрасывая слониху через себя и… через ограду.
За мгновение до того, как исчезнуть в оконце, полном темной стоячей воды, гибкий как змея хобот обвился медведю вокруг шеи.
Белый замер на самой границе тропы, неестественно выгнувшись назад, словно играя в «лимбо». Маленькие черные глазки с ненавистью впились в замерших ребят. А потом тяжесть уходящей на дно Розочки потащила его за собой. Мелькнули в воздухе розоватые подошвы, лапы скогтили воздух, и Белый, почти без всплеска, исчез под водой. Чуть погодя над ним перекатился острый гребень, за ним второй, третий… и все стихло.
– Ты в порядке?! Он тебе ничего не сломал?! Ты не ранен?!
Лена склонилась над Жаном, взволнованно осматривая оставленные когтями дыры на его одежде.
– Порядок… – Он попытался выдавить улыбку, но получилось криво.
Жан отряхнулся, в прорехи разодранной куртки разглядывая смятые металлические пластины. Содрогнулся от мысли о том, что случилось бы с его костями, не поддень он доспех. На ум пришла любимая присказка тренера по историческому фехтованию: «Лучше потеть в защите, чем истечь кровью в грязи». Прихрамывая, Жан подошел к Славке и положил руку ему на плечо.
Тот не реагировал. Там, где исчезла Розочка, тихо колыхалась зеленоватая ряска. Славка не кричал, не плакал, но губы его беззвучно шевелились. На ладони у него лежал какой-то яркий кругляш, в котором Жан не сразу признал глаз-пуговицу, сорванный черным когтем. Подошел чумазый, но решительный Ярик, потормошил друга за плечо:
– Славка, вставай! Надо идти!
Славка беспомощно перекатывал пуговицу с ладони на ладонь. Чувствуя себя живодером, Жан наклонился к его уху и прошептал сквозь стиснутые зубы:
– Если ты собираешься жевать сопли, значит, Розочка твоя погибла зря! Можешь остаться здесь и залиться слезами, и тогда следом за ней пропадут и твои родители!
Он хотел сказать что-то еще. Что-нибудь злое, едкое, мотивирующее, но не чувствовал в себе силы. Жану до чертиков хотелось присесть рядом с этим пухлым рыжим и нелепым в своей тоске по потерянной игрушке пацаном и по-настоящему, без дураков, пожалеть его.
Но Славка встал, стряхнув его руку, и точно сомнамбула затопал по тропе.
– Погоди! – крикнул Ярик. – Мы же не знаем, куда идти.
Славка мотнул головой:
– Этот… этот… убийца , – Славка выплюнул слово, как самое грязное ругательство, – он прибежал оттуда. Значит, мы уже почти на месте. Мы пришли. Мы уже пришли. – И тяжело зашагал, сминая чавкающий болотный ковер.

Лена

Деревянная катана оказалась довольно тяжелой. После битвы с Белым Лена хотела вернуть меч Славке, но тот словно погрузился в свое собственное Болото, в топкую трясину самоистязания. Весь их маленький отряд будто получил хороший удар под дых. Самопожертвование игрушки, глупой плюшевой игрушки совершенно идиотской расцветки, оставило след в каждом из них. Лене казалось, что она потеряла друга. Да-да, ни больше ни меньше.
Так, должно быть, люди чувствуют себя на войне, когда впервые сталкиваются со смертью. Когда понимают, что шутки кончились, да и не шутил никто, и с самого начала все было взаправду. Когда тот, с кем ты шагал бок о бок, внезапно исчезает из жизни. Резко, безвозвратно, оставляя о себе лишь фрагменты воспоминаний, пленка которых со временем рассыпается в прах.
– Я возьму? – Жан протянул руку. – Без обид, ты очень храбро билась, но у меня опыта побольше все-таки.
С неожиданным раздражением Лена сунула ему меч:
– Жан, ты можешь хоть сейчас не рыцарствовать?! Можешь без этой своей учтивости, без вежливости? Мать Тереза просто! Ах, юная дева, вы бились так храбро! Тошнит!
– Разве это плохо?
Он снова не обиделся. И от его простодушной прямоты раздражение испарилось, как одинокая туча на солнце.
– Нет. Пожалуй, ты прав, это совсем неплохо. Как думаешь, почему твой меч ему ничего не сделал? Они неуязвимы для железа?
– Вряд ли, – Жан с готовностью поддержал смену темы. – Тут другое. Мой меч хоть и не заточенный, но все же настоящий. Это не игрушка. Им, строго говоря, как любой тяжелой железкой и убить можно. А тут легко предположить, что в мире оживших игрушек и оружие должно быть игрушечным. – Жан ловко крутанул кистью – и неуклюжая деревянная катана рассекла воздух со свистом остро наточенного лезвия.
Лене вдруг захотелось поблагодарить его, сказать спасибо за смелость, самоотверженность, рассудительность и спокойствие. Без них она давно бы уже села на землю и зажмурилась. Каждый бы зажмурился, как испуганный ребенок, надеющийся, что кошмар закончится как-нибудь сам собой. Ей хотелось сказать, что она понимает, все понимает: уж кто-кто, а Жан мог и не идти, это не его дело, не его родителей увела неведомая жуткая сила. Но он пошел, более того, повел их, и ведет до сих пор, и держит лицо, хотя наверняка и сам напуган и растерян. Ей хотелось сказать, что его рыцарство не глупость, не блажь, не игра. Оно настоящее, хотя не так давно Лена думала, что такое существует только в книжках. И еще почему-то хотелось рассказать про тучку плохого настроения, испаренную солнцем… солнцем… солнц…
Спрятав лицо в ладонях, Лена громко чихнула. Даже слезы выступили. Она проморгалась, щурясь на яркое солнце, смахнула капельки с уголков глаз. И чуть не закричала от счастья, от вида лучей, продирающих тучи мягкими желтыми пальцами. Налетел ветер, настоящий ветер вместо гнилостных болотных испарений, принесший аромат цветущего луга и мокрого леса. Небо расступилось, развело насупленные брови, посветлело лицом. Каменная дорога выбежала к центру лабиринта.
Пружинистый дерн сменился твердью. Пологий каменный берег, покрытый голубоватым мхом, тащился ввысь. Там и тут пробитый соснами, он напоминал шкуру древнего ящера, утыканную стрелами великанов. Поневоле Лене вспомнились их дачный «хребет дракона», дежурные шуточки папы, театральное хмыканье мамы, тряская дорога и дребезжание микроавтобуса. На глаза навернулись слезы. И в этот раз отнюдь не от солнца.
– Вот мы и добрались, – глухо сказал Славка.
– Соберитесь. Ваши родители близко, но мы их еще не спасли. Если мне не изменяет память, нам придется пообщаться с чуваком, умеющим кидать огненное копье, и человекоподобным крокодилом. И это только те, о ком мы знаем.
Жан не обращался ни к кому конкретно, но все поняли, кого это касается. Славка даже зарделся. Проходя мимо него, Лена взлохматила рыжие волосы, отчего Славка покраснел еще больше, став похожим на перезрелый помидор.
Вверх по острову – почему-то Лену не отпускала уверенность, что это остров, – уходила едва видимая тропинка. То теряясь среди валунов и кустов можжевельника, то вновь выныривая, петляла меж мачтовых стволов старых сосен. После Болота здесь дышалось легко и охотно, полной грудью. Лене казалось: взлетит она по тропинке, на самую вершину холма – и даже не запыхается. Однако идти приходилось медленно. Впереди Жан, сканирующий окрестности внимательным взглядом. За ним Лена, с бесполезным фонариком в руке: не убирала его в рюкзак только потому, что тяжесть черного металлического корпуса придавала уверенности. Дальше плелся погруженный в невеселые мысли Славка. А замыкал колонну очень серьезный и сосредоточенный Ярик.
В этом небывалом, фантастическом путешествии Лена впервые взглянула на брата по-новому. Это было неожиданно, но оказалось, что в семье повзрослела не она одна. Ярик вытянулся, окреп, неопределенно-детские черты лица все больше затачивались под папу. Лена представила Ярика в очках и улыбнулась.
«Надо, что ли, в кино его сводить, когда выберемся, в «макдак» вместе – или куда там еще? – подумала она. – Или поговорить. Позвать в мою комнату, забраться на кровать, по-турецки поджав ноги, и болтать, как раньше, болтать обо всякой ерунде и пустяках, которыми наполнена жизнь. Просто поговорить, когда выберемся. Если выберемся».
Верхушка холма подобралась незаметно. Шаг, другой, перепрыгнуть через мшистый валун – и перед ними разлеглась огромная поляна, отороченная сосновым лесом. Среди невысокой травы поднимали голову яркие, совсем не весенние цветы. Лена бы не удивилась, узнай она, что здесь и сейчас цвели одновременно и весенние, и летние, и даже те, что не растут в Карелии, а может быть, и в мире. Гудели тяжелые, полные меда шмели. Купаясь в солнечном свете, танцевали легкомысленные бабочки. И вся эта пастораль никак не укладывалась в голове. Разве может Зло существовать при свете дня в столь прекрасном месте?! Мрак, могильные склепы, старые погосты, замки с призраками, как на альбомах ее любимых готических групп – там Злу самое место. Что дальше? Вампиры отражаются в зеркалах и любят солнечные ванны? Видно, даже Злу не нравится быть заложником стереотипов.
Солнце падало так, что тень держалась только с левой стороны. Прохладная, густая, карельская. В такой можно замерзнуть, даже когда жарит летнее солнце. Здесь, в тени, расположился бревенчатый дом, черный от времени и непогоды, заброшенный, нежилой. Вот он-то как раз мог бы стать обликом Зла… но почему-то даже это невзрачное мрачноватое строение больше напоминало старого пса, греющегося на солнышке.
Все это Лена отмечала краем сознания, поглощенная странной сюрреалистичной картиной. Посередине поляны, взявшись за руки, десятка три взрослых водили хоровод вокруг трехметрового травяного чучела. И в этом действе не было ничего смешного или глупого. Не детский сад приходил на ум, а старые языческие ритуалы, где каждое движение, каждый шаг были наполнены сокрытым от современного горожанина смыслом. И где-то там, в середине качающихся из стороны в сторону людей, ходили и ее папа с мамой. И где-то там…
…где-то там, связывая живые ладони своими веревочками, танцевала она…

Кукла

Она умела различать Времена Года. Терпкое Лето, самое лучшее, самое живое Время, когда можно танцевать до упаду, вдыхать запах цветущего луга и слушать пчелиное гудение в ульях. А вечерами – комариный звон, и треск костра, и плеск волны, и аромат печеных клубней, которые Создательница перекидывала с ладони на ладонь, остужая в наползающей с озера стылости. И утопленницы играли, вплетая в мокрые волосы кувшинки, и пели сладкие песни для одиноких путников, и рыскали, роясь в корнях, звери ночные, и тревожно ухал старый леший.
Чуть хуже были Осень и Весна, полные надежд и чаяний, тревог и опасений. Работа забирала Время у игр, превращала веселую, легкую жизнь в рутину, но даже это нравилось ей. Быть с Создательницей, наблюдать, помогать своим присутствием. Черные грядки, сбор урожая, подготовка к суровой седой Зиме. Даже здесь оставалось Время для праздника, для безудержного веселья с кострами и танцами, с веселыми хмельными игрищами, гулом рожков, треньканьем струн и волшебным переливом кантеле.
Зима тоже была ничего. Треск огня в печи, аромат сытного варева из обожженного, черного от копоти котелка, вынимаемого ухватом. Теплый огонек лучины, играющий тенями на бревенчатых стенах. Животный запах кожуха, которым укрывалась Создательница. Но Зима ни на миг не давала забыть о том, что она суть Смерть. Смерть, стоящая на пороге, склонившись у низкой притолоки, провалами пустых глазниц обозревающая маленькую клеть лесной избы.
Смерть решилась прийти Зимой. Отбросила робость, вошла по-хозяйски, расположилась за столом. Незримая. Вечная. Непобедимая. Села, сложив костлявые руки на оструганных досках. И пусть Создательница и Большой Старший, с грубыми руками и грубым голосом, не ведали о ней, Смерть уже была здесь хозяйкой. Единственной, согласно законам от Сотворения мира.
Сперва изменилась Создательница. Смерть коснулась ее костлявой дланью, мягко погладила пшеничные косы. И в мир Куклы вошли новые слова – «кашель», «озноб», «жар», «Лихорадка», «Болезнь». Эти призрачные сущности окружали Создательницу, окутывали ее липким коконом немощи, стискивали кости ломотой, топили свежее дыхание в зловонной трясине.
Беспомощная кукла сопротивлялась как умела, обнимая Создательницу мягкими веревочными руками. Шепотом напевала по ночам немые песни, гладила немытые безжизненные волосы. Когда все спали, она ярилась и топала ногами, прогоняя Смерть, но та лишь устало усмехалась безгубым ртом и правила стертым оселком тонкое сточенное лезвие косы. Зимой. Правила лезвие косы.
«Вж-ж-жих-вж-ж-жих, – говорила коса. – Вж-ж-жих-вж-ж-жих».
Готовься.
Хотя к этому подготовиться невозможно, готовься.
Будь готова, маленькая, мягкая, бесполезная, любящая всем сердцем Кукла.
Готовься.
И Время вышло.
Вышло во двор, собрав небольшой узелок, а может, и вовсе без оного. Оставила нараспашку дверь и побрело куда глядят глаза, так похожие на пустые глазницы черепа той, что восседала во главе стола.
А вместе с ним вышел Большой Старший, неся на руках уснувшую на веки Создательницу. Невесомую, сухую как береста и такую же желтую. Он шел в Зиму, в блестящий на солнце снег, уже начинающий сереть под напором просыпающейся Весны. Шел и не утирал слез, стекающих по твердому, словно из дерева вырезанному лицу.
Он вышел и не вернулся, унося на руках Создательницу.
Вышло Время, понурое, бесконечное.
Вышла Смерть, отряхнув некогда белый саван тонкими птичьими руками.
Осталась только Кукла.
Одна-одинешенька.

Лена

– Мама! – вскрикнула Лена, заметив в колесе хоровода знакомую светлую косу.
Вскрикнула – и тут же закрыла ладонью рот. Не таким голосом обещают «Я спасу тебя!». Так кричит ребенок, напуганный и жалкий, в надежде, что «мама услышит, и мама придет». И мама его непременно найдет, да. Своих маму и папу они нашли сами. Вот только что делать дальше, похоже, не понимал никто.
Их увидели. Конечно, их увидели заранее. Возможно, поджидали с самого начала, иначе откуда взялся Белый? Позабытые, увечные, использованные и выброшенные, игрушки брали пришельцев в полукольцо, отсекая пляшущих в хороводе взрослых. Полтора десятка странных, диковинных созданий, у которых не было общих черт, кроме одной – когда-то каждым из них играли дети.
Здесь был антропоморфный ящер, в равной степени похожий на человека и на крокодила. Сейчас он ничем не напоминал лучшего друга Чебурашки. Хищная пасть полнилась растущими вразнобой зубами, на перепончатых пальцах темнели заскорузлые слоистые когти.
Прихрамывая на деревянную ногу, ковылял бородатый пират с черной повязкой на глазу. Маленький, Ярику чуть выше пояса. Зато с короткой абордажной саблей в кулаке и кремниевыми пистолетами за поясом. Должно быть, в обычном мире он был пластиковым солдатиком.
Сминая колесами траву, подбирался автомобиль с отломанной дверью и треснутым лобовым стеклом. Небольшой, размером под стать пирату, с виду совершенно безопасный. Если не замечать проржавелого оскала радиаторной решетки.
Цепляясь за траву крючковатыми когтями, лез спрут, голова его напоминала раздутый кожаный мешок.
Пригнувшись, готовый к прыжку, крался серый волк с длинными как ножи клыками.
Вышагивала стройная, похожая на злую волшебницу куколка – из тех, что слишком недолго были популярны.
И где-то среди них, вспыхивая в языках адского пламени, появлялся и исчезал воин в фэнтезийном костюме ниндзя.
Лена не успевала разглядеть их всех. Лица и морды, увечья и раны, нанесенные жестокими детьми, сливались в одно большое, круглое тряпичное лицо с деревянными пуговицами глаз и стежками суровой нитки на месте рта, путались в пакле рыжих волос. Со змеиной грацией оплетали веревками рук. Слишком много ненавидящих глаз и острых зубов для четверых усталых, изможденных детей. Один-единственный Белый едва не закончил их крестовый поход в двух шагах от цели. Им не справиться, поняла Лена. Ни за что не справиться одним.
– МАМА! – приложив ладони рупором ко рту, что есть силы крикнула она.
В этот раз Лена не стыдилась детского страха, мольбы о помощи. Она и была ребенком, нуждающимся в широкой родительской спине, за которой можно укрыться от любой опасности. Ей нужен был папа, чтобы загородил ее собой. Ей нужна была мама, чтобы обняла, защитив непробиваемым кольцом теплых рук.
– ПАПА! МЫ ЗДЕСЬ!
И стройный хоровод споткнулся. Забуксовал. Растерянно завертел головами. Наконец, остановился и распался, расцепил склеенные потом ладони. Мужчины и женщины, молодые и старые, тощие и тучные, высокие и коротышки – все они завертели, затрясли головами, словно пытаясь выбить из них эхо отчаянного крика.
Вчерашние игрушки вздрогнули, остолбенели, разрываемые двумя противоположными желаниями. Первым сдался спрут. Комично переваливаясь, он торопливо подполз к пожилой супружеской паре и обвил их скользкими щупальцами. Лена вздрогнула, представив, как хрустнут хрупкие кости, но вместо этого… спрут принялся утешающе гладить их по седым головам, поправлять очки на носу мужчины и платок на шее женщины.
Следом за ним, не выдержав, бросились остальные. Спешно, боясь опоздать, разбирали своих новых хозяев, увлекали их играми, пускались в пляс, тянули обратно в хоровод, в гипнотический транс, в оцепенение разума. И будто вновь раскрученное колесо завертелся было, закружился, набирая обороты, хоровод…
– МЫ ЗДЕСЬ! ЭЙ! МЫ ЗДЕСЬ! МАМА, ПАПА, МЫ ПРИШЛИ ЗА ВАМИ!
Теперь уже кричали все. Даже Славка очнулся и теперь прыгал и махал руками своим родителям. Вопли и улюлюканье остановили отлаженный механизм, как мелкий камешек, застрявший в шестернях. Засбоил ритм, заплелись ноги, кто-то упал в траву и, по-собачьи мотая головой, стоял на четвереньках. Люди сталкивались и разлетались по лужайке, как шары на бильярдном столе. Веселый летний праздник превратился в дикую и жутковатую фантасмагорию, полную марионеток с порванными нитями и сломанных аниматроников.
И тогда травяное чучело сделало шаг. Нетвердый, неумелый, но уже второй дался ему куда легче. Стелясь по траве, на ходу вплетающейся в зеленое тело, чучело протянуло руку куда-то в тяжелые от пыльцы цветы и выудило оттуда маленькую девочку, рыжую и угрюмую. Чучело прижало ее к животу, опутало стеблями, украсило лепестками – голубыми, белыми, и красными, и лиловыми, – пока не спрятало целиком за хрустким волокнистым панцирем. Остались только глаза, сплошь зрачки, похожие на проплешины от пожара.
Кукла в кукле. Дьявольская матрешка. Она скользила по дивному разнотравью, и ни следа былой неуверенности не осталось в ее движениях. С хищной кошачьей плавностью надвигалась она на детей, и рот на зеленом лице разрывала широкая, от уха до уха, улыбка, полная кривых, похожих на бледные корни, зубов.
Завопил Жан, посылая их маленькую армию в атаку. Нестройным клином мальчишки побежали навстречу травяной великанше. От волнения Славка забыл, что безоружен, и просто размахивал сжатыми кулаками. Обрубок хоккейной клюшки в руке Ярика отливал сталью. Травы и цветы услужливо ложились мальчишкам под ноги. Не бежала одна Лена.
Колдовским магнитом ее притянули черные глаза за путаной вязью зеленых стеблей. Она прикипела к ним, прилипла, как муха к меду, вплавилась пузырящимся оловом. Медленно-медленно, словно боясь вспугнуть, Лена шла к этим страшным, гипнотическим, наполненным горем глазам.
Отброшенный рукой-плетью, отлетел Славка. Рухнул на спину, суча ногами, как перевернутый жук. Пригибаясь и отскакивая, прыгал Жан, умело отсекая кривые пальцы. Из обрубков тек густой прозрачный сок, аромат давленой зелени носился над поляной, а новые пальцы отрастали с фантастической быстротой. Но главного Жан достиг: отвлек внимание на себя.
В футбольном подкате к долговязому чучелу прорвался Ярик. Ударил клюшкой… нет, не клюшкой – боевой секирой с витым серебристым орнаментом, бегущим по лезвию! Чавкнула зелень, полетели прозрачные брызги. Чучело покачнулось. Окрыленный, Ярик скакал вокруг, нанося удар за ударом. Жан свирепо кромсал корявые, непомерно длинные руки. С рыком в самую гущу боя бросился Славка, пальцами выдирая мясистые волокна из зеленого тела.
А Лена все шла, и шла, и шла… Руки и ноги чучела жили собственной жизнью, отбиваясь, атакуя и принимая удары. Но измученные глаза не отрываясь следили за Леной. Неторопливой Леной. Осторожной Леной. И мало-помалу в них разгорались неуверенность и… страх.
Чучело отбросило нападающих и заревело. Не пастью, не глоткой, а всем естеством своим, бесшумно и необратимо. Черный свет выплеснулся из его груди, полыхнул, разошелся сферой, поглощая поляну, кусты, высоченные сосны, словно кегли расшвыривая людей, погружая их во мрак.
Лена уперлась ногами в землю, спрятала лицо в предплечье. Она стояла дальше всех, и волна тьмы докатилась до нее ослабшей, и все равно пошатнула, чуть не сбила с ног. В опустившемся мраке метались перепуганные голоса, плач и скулеж. От мысли, что это взрослые мужчины и женщины рыдают как перепуганные дети, Лена похолодела.
Руки самостоятельно, без участия разума, крутанули корпус фонаря. Копье света воткнулось в темноту, едва ли сильно ей повредив. Стало видно, что тьма как субстанция носилась вокруг то ли черным ветром, то ли хлопьями пепла. Она залепляла глаза и стекло фонарика, кружила перед лицом, забиралась в легкие, сбивала дыхание. Она не отступала, лупила наотмашь, но и Лена шаг за шагом вдавливала себя в ее неподатливое призрачное тело. Проползала сквозь стылый кисель, цеплялась ногами за твердь, скрепляла сердце, подбадривала саму себя. Только голос, звучащий в голове, казался чужим. Добрым, но чужим.
«Давай, Леночка, давай! Эка невидаль – темнота! Нешто мы темноты не видели? Не убоись, Леночка, шагай! Шагай! Шагай!»
Лена шла, молясь об одном: не сбиться бы, не потеряться во мгле этой. Свистел в ушах злой ветер. Издалека, из иной Вселенной, доносился крик Ярика. Кажется, Ярика. Луч фонаря дрожал, трепетал, придушенный, продирался вместе с Леной вперед и вперед. Покуда не врезался в угловатый силуэт, сотканный из мрака. Луч ударился в него и переломился пополам, как копье незадачливого рыцаря на турнире. Фонарик испуганно моргнул и зажмурился навсегда. Но это уже не имело значения. Тьма вокруг силуэта сияла, и черный убийственный свет стекал с него водопадом. В центре угольками горели две точки. И хотя невозможно было разобрать ничего, кроме багровых всполохов, Лена чувствовала, как растет в этих глазах непонимание и страх.
Не зная, что будет делать, когда окажется с Куклой лицом к лицу, Лена тем не менее упрямо приближалась к источнику черного света. Испуганная, растерянная, наполовину ослепшая, она ощупывала воздух, но почему-то, различая на сетчатке отпечаток силуэта чучела, едва могла различить кончики своих пальцев. Кричали люди. Кто-то невидимый хохотал как сумасшедший. Тоскливо завывал волк.
Пальцы Лены коснулись жесткого травяного каркаса. Коснулись – и отдернулись в испуге. Клокоча горлом, чучело нависло над Леной, угрожающе раззявило пасть. Она этого даже не заметила. Все ее внимание тонуло в мечущихся зрачках спрятанной в травяной утробе рыжей девочки. Чучело занесло могучие лапы. И Лена атаковала тем единственным оружием, которое еще оставалось в ее арсенале, – она скользнула вплотную к телу, терпко пахнущему луговыми цветами, и…
…обняла его что было сил.
Время застыло. Кувыркалась, ярилась живая тьма, но теперь это больше напоминало агонию. Над сцепленными Лениными руками взвился дымок. Чучело взбрыкнуло, попятилось, но Лена держала крепко. На каждый рывок она вжималась все глубже, втискивала лицо в прохладу травяного каркаса – туда, к рыжей девчушке с перепуганными глазами.
Огонь вспыхнул и погас. Вновь вспыхнул, уже увереннее. И вот уже, не обжигая рук, весело побежал по спине, по плечам, по голове травяного кадавра. Внутри него ворочалась Кукла, билась, пытаясь сбросить с себя оковы чужих, незнакомых рук. Чучело с удивлением и восхищением разглядывало свои полыхающие пальцы. Огонь охватил и Лену, превратил в факел, однако странным образом не обжигал, она совсем не чувствовала жара.
В кромешном мраке разбрасывал искры большой костер. Тело чучела распадалось, разлеталось объятыми пламенем клочьями, ссыпалось в траву серым пеплом. Все сильнее и сильнее сжимала объятия Лена. Сперва она сомкнула пальцы, запечатав наконец кольцо рук. Затем сузила его так, что коснулась собственных локтей. И вот наконец в руках ее пойманной рыбой забилась рыжая девчонка.
Она вырывалась, и брыкалась, и даже, кажется, пыталась укусить. Но Лена стискивала крепко и тихонько раскачивалась из стороны в сторону: самой природой нашептанный инстинкт, материнская нежность, заложенная в каждой девочке. И беспокойное тельце билось все тише, покуда не обмякло, закинув на шею Лене веревочную руку.
Не замечая, что мрак рассеялся, не видя, как встают помятые и растерянные мальчишки, Лена еще долго качала куклу – обычную старую куклу с непомерно большой головой, глазами-пуговицами и стежками вместо рта. Лена шептала в рыжую макушку слова, словно вложенные кем-то в ее разум. Доброжелательные, но чужие. Шептала и надеялась, что больше никогда не испытает ничего подобного.
– Что ж ты, малышка, безобразничаешь? Почто людей честных пугаешь? Уймись, угомонись, малышка. Негоже так. Послушной будь, умницей будь…
Так Лена пронесла ее мимо оцепеневших мальчишек, сжимающих нелепые палки, мимо беспокойно перетаптывающихся взрослых, сгрудившихся в небольшое перепуганное стадо. Пронесла до неприметного камня, где лежали пластиковый солдатик-пират без ноги, резиновый крокодил с рваной дырой на месте гармони, плюшевый волк, машинка, ниндзя… Лена посадила Куклу на землю, прислонила к камню. Оправила платьице, как могла расчесала шевелюру пятерней. Чтобы не расплакаться, поспешно вскочила и, не оборачиваясь, пошла прочь.
– И что, все, что ли? – глуповато спросил Жан, вытирая предплечьем потный лоб. Волосы у него растрепались, выбились из аккуратного самурайского пучка, на щеке алела свежая царапина. Сейчас он вовсе не казался Лене взрослым – обычный мальчишка. Храбрый, честный, наверное, даже благородный, но привыкший решать проблемы ударом меча и лихим кавалерийским наскоком. Лена не знала, как объяснить ему эту щемящую пустоту в груди…
– Да, все, – наконец сказала она. – Все кончилось. Пора домой.
Как стадо блудных овечек они вели взрослых домой. Те смотрели мутными глазами, улыбались, но совершенно не понимали, где они и кто они. Кончилось тем, что Славка и Ярик взяли своих родителей за руки и потащили за собой. Остальные потихоньку потянулись следом.
Покидая поляну, Лена, все же задержалась на секунду, бросила за спину полный затаенной надежды взгляд. Она чуть не вскрикнула, увидев, как от старой избы, сверкая босыми пятками, вприпрыжку несется девчушка в простеньком сарафане. Как подкидывает она в воздух свою любимую куклу, кружит ее, взяв за руки. И как садится на камень, с интересом перебирая новые игрушки.
Лене вдруг почудилось, что она лишняя здесь. Словно не стоит у всех на виду, а подглядывает тайком. Она быстро сбежала к болотистому берегу и наткнулась на толпу людей, беспокойно переступающих с ноги на ногу.
– Что случилось? – протолкавшись сквозь взрослых, спросила Лена. – Почему стоим?
Ярик посмотрел на нее странным протяжным взглядом, как будто хотел ей что-то сказать. Но в итоге махнул рукой и глухо буркнул:
– Да не, все норм. Идемте.

Ярик

В правой руке Ярик держал папину ладонь, а в левой – мамину. Как в раннем детстве, когда вес его еще позволял родителям отрывать сына от земли и раскачивать как на качелях. Да вот незадача: теперь Ярик сам оказался взрослым, у которого на попечении двое не слишком смышленых малышей. Родители отсутствующе улыбались, шли, куда их тянули, многозначительно кивали в ответ на любые вопросы, и все. Ну хоть не упрямились, вели себя послушно, и то хорошо. Ярик не представлял, как сдвинуть с места стокилограммового папу, вздумай тому заартачиться.
За их троицей, растянувшись в колонну по двое, топали чужие родители, которых, конечно же, не бросишь тут, посреди Болота. Того и гляди выпадут за камни да и сгинут под темной, покрытой ряской водой. Как-то само собой решилось, что середину подтягивал Славка, также ведущий маму и папу за руки. Родители у него оказались такими же рыжими, но при этом очень тощими, будто Славка захапал лимит веса, отведенного на семью. Замыкали строй Жан и Ленка, о чем-то увлеченно болтая. Ярик поглядывал на них с завистью. Хорошо устроились, никого за руки не тащат – знай строй подравнивают, не давая взрослым подходить слишком близко к каменной границе.
Поначалу все шло неплохо. По прямой Ярик уверенно довел процессию до места битвы с Белым (Славка здесь помрачнел и даже спрятал лицо в ладонях, на время выпустив руки родителей) и дальше, до перехода на следующий виток. Но уже там Ярик вдруг засомневался в себе и своей фотографической памяти. Вроде бы чего сложного: налево поверни, именно оттуда они и пришли. Но что-то не давало покоя, тревожно царапало череп изнутри. И поворачивая налево, Ярик нутром чуял, что выбрал ошибочный путь. Словно пока они разбирались с Куклой, лабиринт сделал несколько оборотов. И поди пойми: по часовой или против? А может, это само Болото перевернулось с боку на бок?
Добросовестно переходя запутанные кольца в нужных местах, Ярик все больше убеждался, что идут они неправильно. Правда, доказательств, кроме невнятных опасений, у него не было. До тех пор покуда очередное кольцо не привело их прямиком к каменному ограждению. Раньше тупики им ни разу не попадались: еще до того как тропа кончалась, их отряд успевал перейти на новый виток. Так что Ярик не сразу понял, что перед ним, и даже наступил на каменную ограду, едва не сделав шаг за ее пределы.
– Стоя-я-я-я-ять! – завопил он, изо всех сил упираясь ногами и оттаскивая родителей от топкой бездны. – Все назад! Быстро!
В мгновение ока рядом оказались Жан и Ленка. Настороженно оглядывая окрестности, они помогли отогнать взрослых на середину тропы. Подошел, волоча за собой родителей, Славка. Никто ничего не сказал. Этот маленький поход спаял их, дал возможность понимать друг друга без слов. Поэтому все взоры обратились к Ярику. А тот лишь пожал плечами и понуро уронил голову.
– И что же теперь делать? – нарушил молчание Славка.
– Возвращаться, – глухо промолвил Ярик. – К самому началу.

Фаина Григорьевна

Странная выдалась ночь. Пожалуй, ничего более странного в жизни Фаины Григорьевны и не случалось вовсе, хотя, как любой библиотекарь, жила она в мире магии Слова и переживала, бывало, такие события, объяснить которые рационально не могла при всем желании. Но тут было что-то совсем уж запредельное. Одержимые игрушки – это ведь что-то из голливудского фильма ужасов, да? Кукла Чаки и прочая. Откуда им взяться в реальности, да еще и на берегах Онеги?
Провожая взглядом исчезающих во вспышке света детей, Фаина Григорьевна первое время могла думать лишь о том, что отныне сон ее уже никогда не будет таким крепким. Как можно спокойно спать, зная то, что знают они? Как можно каждую ночь отправляться на встречу с Морфеем, понимая, что Зло способно проникнуть в самое сердце города, лишь только пожелав? И если существуют одержимые вещи – как знать, может, правдивы и другие легенды, и ночь принадлежит тварям, глаза которых никогда не видели солнца?
Нахальный северный ветер смеялся над пожилой библиотекаршей, завывал издевательски, нарочито, будто говоря: ты права, о, ты даже не представляешь, как ты права! прислушайся! слышишь?! мы воем по тебе! зря ты вышла на улицу ночью!  Фаина Григорьевна зябко куталась в пальто, сжимая термос словно оружие.
Машины мимо ездили нечасто. В основном такси забирали подгулявших гостей из ресторана «Фрегат». Слышались преувеличенно громкие разговоры, возня, хлопали дверцы, и Фаина Григорьевна еще долго следила, как взбирается на гору светящаяся табличка с крыши такси и зловеще краснеют габаритные огни. Ночь снова окутывала ее одиночеством, нашептывала на ухо жуткое. Чтобы не слушать ее вкрадчивого шепота, Фаина Григорьевна бродила вокруг своего наблюдательного пункта, дышала на руки и попивала кофе, запас которого катастрофически таял.
Далеко от ворот в парк аттракционов она старалась не отходить, и если выпускала их из виду, то не больше чем на пару минут. Вдоль Речного вокзала она шагала до «Фрегата», с тоской смотрела в панорамные окна, за которыми клубилось тепло и желтый свет и немногочисленные посетители ничегошеньки не знали о мраке ночи, в котором может скрываться все что угодно, – и тут же бросалась обратно, боясь пропустить неизвестно что. Лихорадочно дыша, Фаина Григорьевна смотрела на запертые ворота и с каждым разом все острее ощущала абсурдность ситуации.
Протяжно вздохнув, она отправлялась бродить вокруг памятника Петру Первому. Но кругу на третьем ей начинало казаться, что самодержец смотрит на нее с подозрением: что за несознательный гражданин бродит тут по ночам, вместо того чтобы видеть десятый сон! И она возвращалась на пост.
А потом рядом с Фаиной Григорьевной остановилась патрульная машина.
– Младший сержант Чернов. – Лопоухий юнец, вероятно вчерашний стажер, махнул перед ней удостоверением, которое Фаина Григорьевна все равно не смогла бы рассмотреть в темноте.
– Фаина Григорьевна, – представилась она. – Библиотекарь. – Едва удержалась, чтобы не присесть в дурашливом книксене, но решила, что время и публика не располагают к юмору.
– Пьете? – младший сержант Чернов подозрительно принюхался.
– Только кофе. Хотите? – Фаина Григорьевна протянула полицейскому термос.
На лице у него мелькнуло такое выражение, что стало понятно: хочет, но откажется.
– Поздновато гуляете. Может, вам помочь чем-то?
– Живу неподалеку. На Пушкина, дом с башенкой, знаете? – легко соврала Фаина Григорьевна. – Когда не спится, выхожу на прогулку. Сделаешь по парку кружок-другой, свежим воздухом подышишь – и сразу сон возвращается. Ах, будете в моем возрасте, юноша…
– Почти четыре часа ночи, Фаина Григорьевна, – с укором перебил полицейский. – У нас, конечно, городок тихий, но бывает ведь всякое. Поберегите себя. Вам точно помощь не нужна? Хотите, мы вас домой подбросим?
Эти тихие и теплые слова заледенили Фаину Григорьевну так, как не сумел и стылый ветер с Онеги. «Вам точно помощь не нужна?» – звенело в голове. И кто-то истеричный кричал в ответ: «Не мне! Нет! Помощь нужна им!» Но паника так и не успела взять верх над разумом. Осознание того, что нужно сделать, пришло внезапно и показалось таким естественным, что Фаина Григорьевна чуть не хлопнула себя по лбу.
– Вы знаете, да, если вам не сложно, – чужим голосом пробормотала она. И, садясь в пахнущий машинным маслом и фастфудом салон, повторила: – Дом на Пушкина, с башенкой, знаете?
Если полицейский и заметил, как переменилось ее лицо, то виду не подал. Деликатно прикрыл дверь, сел на переднее сиденье. Его напарник за рулем обменялся с ним коротким взглядом и, пожав плечами, отправил машину в разворот. До заветного дома с башенкой молчаливый водитель домчал меньше чем за минуту. Фаина Григорьевна рассеянно поблагодарила и пошла во двор, делая вид, что нащупывает в кармане ключи от квартиры.
Пришлось приложить немало усилий, чтобы не оглянуться. Почему-то казалось, стоит лишь встретиться взглядом с участливым молодым полицейским – и тот сразу распознает в ней лгунью. Засвистит в свисток… Фаина Григорьевна нервно хихикнула. «Господи, ну что я несу, какой свисток! Это же не городовой из старого кино. Но как же вовремя он появился, как же вовремя».
Фаина Григорьевна повернула за стену и подошла к угловой двери. Сработал фотоэлемент, и крыльцо залило светом. Оставшийся у шлагбаума автомобиль заурчал двигателем, зашуршал, удаляясь, шинами. Фаина Григорьевна прикрыла глаза и с благодарностью помолилась за этих простых мальчишек. Беспокойство гнало ее сюда, тянуло в старую, давно пустующую башенку, а она застряла возле подъезда, не зная, как войти внутрь. Тут бы от отчаяния разрыдаться, но бодрила странная уверенность, что все идет как должно. Что нужные люди непременно пересекутся с ней в нужной точке. Как эти молодые полицейские.
– Прошу прощения, – раздался скрипучий голос, и что-то мягкое ткнулось Фаине Григорьевне в икру. – Гошик, нельзя!
Седой откормленный бассет-хаунд медленно поднял на Фаину Григорьевну бельма слезящихся глаз и завилял острым хвостом.
– Ох, господи, как вы вовремя! Я тут уже полчаса стою, не знаю, что делать. Выскочила за… – Фаина Григорьевна замялась, не очень-то понимая, за чем можно выскочить в четыре часа ночи, – за сигаретами выскочила…
– Ключи забыли?
– Забыла, – всем видом покаялась Фаина Григорьевна. – Такая ворона, простите.
Звеня ключами, обладатель скрипучего голоса вышел на свет, давая себя рассмотреть. Мужчина ощутимо напоминал своего пса. Набрякшие мешки под грустными глазами, длинные седые волосы, напоминающие вислые уши, чуть опущенные уголки рта, придающие выражение вселенской тоски. От добродушного Гошика его отличали разве что болезненная худоба и глубокие, будто вырезанные ножом по дереву морщины. На вид старику было лет девяносто, а может, и все сто.
Фаина Григорьевна посторонилась, пропуская его к домофону. Сухая, словно мумифицированная, рука не дрожала. В кнопку домофона палец попал с первого раза. Старик галантно распахнул дверь, пропуская Фаину Григорьевну. По ступенькам тоже шагал бодро, останавливаясь лишь для того, чтобы подождать неторопливого Гошика.
– Простите мою память, не могу припомнить: вы с какого этажа?
– О, я на самом верху живу, – надеясь, что не краснеет, ответила Фаина Григорьевна. Ей в жизни не приходилось врать столько, сколько за один этот странный вечер. – Ключи вот забыла…
Они миновали первый этаж, но старик продолжил подниматься.
– Забыли… да, бывает… – Показалось или он как-то странно на нее посмотрел? – А мы с Гошиком гуляем в это время. Гошик у меня пенсионер, долго терпеть не может. По восемь раз на дню гуляем. Ну да ему полезно. Так, сарделька?
«Сарделька», часто задышал и вывалил язык. Второй этаж остался позади.
– Вы ему приглянулись. Гошик плохих людей на раз чует. Ни за что не подойдет. А к вам сразу нюхаться полез. Заинтересовали вы его.
Вот и третий этаж миновали. Старик не сводил с Фаины Григорьевны пристального взгляда. Не злого, даже не настороженного. Заинтересованного.
– И меня заинтересовали, чего уж там.
Четвертый этаж. Фаина Григорьевна молчала, пыхтя одолевала лестницу, а чертов собачник даже дыхания не сбил. Еще бы, по восемь раз на дню туда-сюда бегать! Хотя в его возрасте…
На пятом этаже Фаина Григорьевна остановилась, не зная, куда деваться. Шаги старика неумолимо звучали за спиной. Клацал когтями Гошик. Проходя рядом с ней, вновь добродушно ткнулся носом под коленку. Щелкнул замок, чуть слышно скрипнули петли. Клацанье собачьих когтей затихло где-то в глубине квартиры.
– Вот здесь мы и живем, я и Гошик. Рядом с нами живет Валентина Петровна. Она сейчас наверняка спит, но с утра я ее видел, она точно была жива. А напротив – семейство Рачковых, молодые совсем ребятки, но хорошие и не шумные. Их бабушек я давненько не встречал, но знаю довольно хорошо. – Старик помолчал, будто что-то обдумывая эти слова. – Вы сказали, что живете на самом верху. Значит, должно быть, вы живете на чердаке. И меня мучает вопрос: то ли проводить вас, то ли полицию вызвать.
Фаина Григорьевна наконец нашла в себе силы развернуться.
– Полиция меня сюда и привезла, – неловко пошутила она. – А от провожатого я не откажусь.
– Так-так, – старик с любопытством подался вперед. Больше ничего не сказал, замерев в нетерпеливом ожидании.
– Представьте, – запинаясь, начала Фаина Григорьевна, – представьте, что за окном непроглядная ночь и дует страшный ветер. Да что это я? И представлять не нужно. Слышите, как он воет в вентиляции? Но представьте, что где-то там, посреди Онежского озера, дрейфует плот, на котором трое храбрых мальчишек и одна не менее храбрая девочка бросили вызов стихии. Тьме, холоду, страху. Они уплыли, чтобы спасти тех, кто им дорог, и теперь не могут найти дорогу домой. Потому что за окном непроглядная ночь и дует страшный ветер… Ах, да что это я, в самом деле! Куда страшнее, что в округе нет ни одного маяка. И даже если их авантюра удастся, они не знают, куда плыть, и… и…
– Я знаю один маяк неподалеку, – в тон ей ответил старик. – Минутку, у меня есть жестяное ведро, ветошь и бутылочка жидкости для розжига. Надеюсь, мы с вами ничего не сожжем… но почему вы плачете?
– Я? Плачу? – Фаина Григорьевна с удивлением вытерла мокрое лицо. – Потому что все идет как надо.
Прикрыв глаза, она улыбнулась так, чтобы Вселенная, помогающая ей на этом пути, увидела и улыбнулась в ответ.

Ярик

Во второй раз Ярик делал строго наоборот, то есть поворачивал в сторону, противоположную той, которую подсказывала память. Закономерно, что уже через час они стояли в новом тупике. Жан с Леной с ног сбивались, успокаивая стадо взрослых, и поглядывали на Ярика. «Ну что же ты? – читал он в их глазах. – Где твоя хваленая память?» Хотя Ярик и сам прекрасно понимал, что все это он выдумывает. Жан, к примеру, вообще не знал, что Ярик эйдетик.
Мгновения у тупика заставляли Ярика усомниться в себе. К счастью, ненадолго. Вернуться к острову для него по-прежнему не составляло труда, сколько бы поворотов они ни сделали. Каждый раз, увидев его пологий берег, Ярик украдкой выдыхал – по крайней мере, лабиринт не перестраивается на ходу. Жаль, что это знание никак не помогало им попасть домой.
Руки родителей Ярик давно выпустил – мешали сосредоточиться. В голове он ежесекундно вращал карту, словно в приложении по объемному моделированию, да толку от этого было немного, и напряжение в отряде все нарастало. Никто ни словом не обмолвился о неудачных попытках. Все покорно шли туда, куда шел Ярик, направляли нестройную толпу, устало переставляя ноги. Но на пятом заходе, когда промокшая кроссовка влипла в жадную топь, Ярик не выдержал:
– Мы заблудились.
– Как заблудились?! – не слишком убедительно сыграл удивление Славка. Он-то по-прежнему не выпускал родительских рук, и рыжие головы его мамы и папы смотрелись на фоне угрюмого Болота, как падающие метеориты, застывшие у самой земли.
– Молча. Я понятия не имею, куда мы идем. С таким же успехом дорогу может выбирать Ленка или вон один из этих. – Ярик раздраженно кивнул на топчущихся на месте взрослых.
Подошла старшая сестра:
– Что там про Ленку?
– Ничего… – буркнул Ярик.
– Нет уж, сказал А, говори…
– Я заблудился, понятно?! – заорал Ярик неожиданно даже для самого себя. – Теперь понятно вам?! Я вообще не понимаю, куда иду! Здесь все, все не так, как должно быть! Я не знаю, как нам вернуться домой! Ни одного ориентира нет!
– А это? – непривычно спокойным голосом пресекла его истерику Ленка, указывая куда-то вдаль. – Сойдет за ориентир?
Ярик непонимающе обернулся – и остолбенел. Это было так неожиданно, что он не сразу понял, что там. В нескольких километрах, подпирая крышей падающее небо, вырастал из клубов тумана самый настоящий маяк. Строго говоря, виднелась лишь верхняя часть, в которой горел огонь, теплый и живой, и эта часть что-то смутно напоминала Ярику. Что-то до боли знакомое, что-то, что он видел чуть ли не ежедневно и для чего совершенно не нужна фотографическая память…
– Не может быть…
Он задохнулся от узнавания, от восторга, от внезапно нахлынувшего понимания. Карта в его голове сделала головокружительный оборот и со щелчком встала на нужное место. Ярик едва не расхохотался – настолько это было просто! Сложив в голове все неудачные маршруты, он выстроил дорогу к такому родному маяку. К огню, зовущему домой.
– За мной! – забыв обо всем, кроме нового пути, закричал он. Схватив безвольные руки папы и мамы, Ярик помчался вприпрыжку, хохоча и улюлюкая.
Тяжелые, неуклюжие родители подставляли лица ветру и улыбались. Если бы Ярик, увлеченный видимой только ему картой, нашел время посмотреть на них, он бы заметил, как с каждым шагом меняется выражение их лиц. Они напоминали людей, которым снится удивительный сон. Вроде и хочется досмотреть этакую небывальщину, а вроде и проснуться пора бы. Раз папа даже снял свободной рукой очки и попытался протереть их рубашкой. Мама вертела головой, и улыбка ее больше не казалась приклеенной. Им нравился этот бег, и ветер с запахом сырости, и чавканье мха под ногами, и ощущение влажной сыновьей ладони. А за ними, раскидывая руки в попытке обнять весь мир, летели, бежали, скакали, мчались, свистели, смеялись и что-то беззвучно пели взрослые, ненадолго ставшие детьми.
Обратный путь пролетел за считаные минуты. Ярик даже запыхаться не успел. Нужные повороты бросались под ноги, переходы заканчивались, едва начавшись. Где-то глубоко внутри Ярик подозревал, что время и пространство в этом мире ведут себя куда раскованнее, чем в нашем. Это объясняло многое. Да что там! Это объясняло все! Но развить эту мысль Ярику не давали свист ветра в ушах, радостное биение сердца и шумное счастливое дыхание родителей. Он снова чувствовал себя малышом, взлетающим в небо по мановению сильных рук, и это было настоящее, беспримесное волшебство. Яркое, но короткое, как и вся магия.
Вон там конец лабиринта. Уже видны последние камни.
Три с половиной десятка человек вывалились из парящего, теплого, булькающего мира в реальность, продуваемую всеми ветрами. Шумело беспокойное Онего, билось о плиты Набережной. Раскачивались деревья в парке, давая друг дружке «пять» полуголыми ветвями. Еле слышно гудела музыка из «Фрегата». Если бы кто-то увидел сейчас эту взмыленную толпу, то решил бы… Ярик покачал головой, не в силах придумать, что решил бы сторонний наблюдатель. Ему самому никакое сравнение в голову не приходило.
Они встали рядом – Ярик, Лена, Славка и Жан – и долго смотрели друг на друга. Чумазые, вымотанные. Счастливые. Никто не заметил, откуда в их кругу взялся пятый. Держась за бок и тяжело дыша, между Славкой и Леной вклинилась Фаина Григорьевна. Она обводила ребят взглядом, полным нежности, точно гладила по головам. Просто смотрела и молчала. И Ярик молчал, с благодарностью и уважением глядя на их путеводный маяк.
Взрывной рык заставил их вздрогнуть. Да что там вздрогнуть! Ярик натурально подпрыгнул от неожиданности. Подобно морю, оглушенному волнорезом, толпа отхлынула от ворот закрытого парка. Расступилась, пропуская в центр массивную фигуру, отдаленно напоминающую человеческую. Косолапо прихрамывая и водя острой мордой, к ним приближался…
– Белый! – ахнула Лена.
Медведь дернул разорванным ухом, вперил черные глазки в ребят. Свет фонаря обливал его сверху точно душ, выставляя напоказ все раны. Потрепало Белого изрядно. В правом бедре его по-прежнему торчала катана. К порезам добавился разорванный бок, в котором не хватало здоровенного клока. Будто кто-то выдрал кусок жадными загнутыми зубами. Морду густо усеивали тонкие костяные иглы, а одна, здоровенная, торчала прямо из груди. Белый разжал лапу, выронив на асфальт мокро блестящий плавник с черными когтями. Он видел, как ощетинились оружием ненавистные дети, и чувствовал в погибающем теле достаточно силы, чтобы, чтобы оторвать их глупые головы…
Но, закрывая их своим телом, вперед вышла Швея. Большая Белая Медведица. Не страшась, она взяла его искалеченную морду в ладони и осторожно выдернула иглу. Белый дернул щекой, обнажая желтые зубы. Однако не зарычал. В ладонях Большой Белой Медведицы было уютно, как в материнской утробе. Впрочем, для него они и были материнской утробой.
Белый опустился на четвереньки. Большая Белая села. Белый улегся ей на колени, стараясь не потревожить раненый бок. Пальцы Большой Белой сновали по его морде, иглы сыпались на асфальт с веселым стуком, и широкая медвежья грудь под грязным, свалявшимся мехом вздымалась все реже.
Он не испугался, когда в руке Большой Белой словно по волшебству появились маленькие ножницы. Лишь вздрогнул, почувствовав холод лезвий на шве возле левой лапы. Щелкали ножницы, в прореху тянуло ветром. Умиротворенный, Белый уже почти не дышал, когда самая нежная в мире ладонь нырнула в плотно утрамбованную вату и самые нежные в мире пальцы обхватили его сердце. Сжали осторожно, потянули – и Белый перестал быть.
Лена отвернулась, пряча лицо на груди у Жана. Ярик и сам хотел отвернуться, настолько это было страшно, но не мог. Стоял точно парализованный, чувствуя, как стекают по щекам горячие капли.
– Что. Здесь. Происходит.
Одинокий растерянный голос повесил вопрос над притихшей толпой. Фаина Григорьевна всхлипнула, тяжело поднялась на ноги, спрятала что-то в карман. У ног ее грудой истерзанного меха лежала грязная рваная игрушка.
– Спасибо… – срывающийся голос Фаины Григорьевны взвился ракетой, сбив висящий в воздухе вопрос. – Спасибо, что посетили нашу уникальную экскурсию «Мистические тайны ночного Петрозаводска» в рамках грядущей библионочи. От лица Национальной библиотеки Республики Карелия выражаю вам признательность за участие в перформансе и надеюсь, что вам понравилось.
– Ох, Яр, вечно вы с сестрой тащите нас непонятно куда, – тихо, но отчетливо сказала мама. – У меня от последней сцены мурашки по коже.
– Н-да, – отец потер пятерней щетинистый подбородок. – Жутковатая программа. И медведь этот как живой. Интересно, что он символизирует?
– Я думаю, это как-то связано с карельскими сказками. Ну, «Сын медведь», например, помнишь?
– Да, но почему он белый?
– Хм-м… новое прочтение, должно быть. У тебя программка не завалялась?
Родители болтали как ни в чем не бывало, не замечая Ярика, смотревшего на них с открытым ртом. Даже когда сын, тряхнув головой, отошел в сторону, они продолжали увлеченно болтать между собой. Ярик протиснулся через расходящихся по домам оглоушенных взрослых, цапнул за руку Славку.
– Извините, – Ярик кивнул его родителям как старым знакомым. – Мы на минуточку.
Толпа схлынула, оставив на дороге одинокую Фаину Григорьевну. Подошли Жан с Леной, принялись помогать собирать останки Белого.
– Сердце. Что вы с ним сделаете? – спросил Ярик.
– Что? – рассеянный взгляд Фаины Григорьевны сфокусировался на ребятах. – Ах, сердце… Начну с начала. Постараюсь дать то, чего ему не хватало.
– А это возможно?
– Учитывая наши знания и то, что мы пережили, я думаю, «невозможно» – это теперь не про нас.
– Тогда вот что, – Ярик вытолкнул Славку вперед. – У моего друга кое-что есть. Вы ведь поможете ему?
Славка долго не мог сообразить, хлопал ресницами. А когда наконец понял, покраснел до кончиков ушей. Но все же вынул из кармана блестящий глаз-пуговицу не колеблясь.
– Интересно… Непросто будет, – тронув глаз пальцем, сказала Фаина Григорьевна. – И кто же это у нас?
– Это Розочка, – смущенно, но твердо сказал Славка. – Она девочка…

Петрозаводск, 2021 

Содержание

ДРАКОНЬЕ ЛЕТО
Сима 6
Жан 9
Серый 17
Сима 23
Юрка 29
Жан 39
Серый 45
Тоха 49
Жан 65
Тоха 69
Жан 75
Серый 88
Юрка 106
ЗАПОВЕДНИК МОНСТРОВ
Пролог 113
Часть I 115
Часть II 157
Часть III 194
ИГРА В КУКЛЫ
Ярик 240
Кукла 252
Ярик 253
Лена 259
Ярик 267
Ханзо 286
Лена 289
Кукла 296
Лена 298
Белый 304
Лена 306
Жан 309
Фаина Григорьевна 322
Славка 323
Розочка 326
Славка 328
Жан 331
Лена 347
Кукла 352
Лена 355
Ярик 364
Фаина Григорьевна 366
Ярик 373